Молох Мори - Мираниса Мираниса

Алистер в ответ громко замычал и мотнул головой. Пушистые ушки поднялись, телёнок прыгнул вперёд и снова замычал, словно понял гадкий намёк пастыря. Слова того на первый взгляд не таили в себе злобу, только вот произнёс их чужак с желчью в груди. Но теперь он до того сильно удивился реакции животного, что молча поспешил убраться подальше. На исповедях впредь хоть о быличках рассказывай: как Алистер встретил Алистера, и Алистер не поладил с Алистером. Причём, кто первый начал?

Вскоре пастыря встретила церковная колокольня. Она выплыла из тумана, раскинув широкие стены храма, точно полы рясы, принимая в свои объятия ещё одну неупокоенную душу живого. Фланаган вприпрыжку заскочил на крыльцо и обернулся. Поблизости никого не было: утренних дел морйиского священника – тоже. Тот напрочь позабыл и о Мэгги, и о Районе, и даже о Манусе. Сейчас важно было лишь одно.

Алистер зашёл внутрь церкви и плотно прикрыл за собой двери. В мрачном нефе его сразу же встретила петля. Настоятель с вызовом подошёл к ней и впервые с поры своего приезда поглядел на неё без страха, что впредь таился в руке.

Фланаган поспешил в маленькую комнатку за исповедальнями. Снова закрыл дверь и припал к ней, прислушиваясь, будто в зале мог оставить собственную враждебную тень или, к примеру, призрака прошлого. Затем поспешил к столу и уселся. Едва дрожащие пальцы прошлись по знакомым маркам. В углу конверта красовалась строчка, что когда-то была домом заплутавшей на Мори души. Буквы, казалось бы, всё ещё хранили тепло детства. Но Алистер на том и замер. Внезапно сделалось ему невыносимо жарко – бусины пота покрыли лоб, шею и спину. Служитель разглядывал края конверта очень долго, не решаясь его открыть. Да ведь и грех оно – лезть в чужие дела. Только вот смущало Фланагана отнюдь не это.

– Если я пойду и долиною смертной тени…

Дрожащий голос сорвался. Страх косточкой рос в горле пастыря, превращаясь в раскидистую полынь. На каждой ветви его сидело по призраку прошлого. На одной красовалась петля с висельником. Слова не проходили сквозь густую листву, как и вдохи. Буквы поплыли перед взором, приобретая очертания знакомых краёв.

– Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюся зла, потому что ты…

Алистер согнулся. Покатый стан его принялся сотрясаться мучительной тряской. Глаза помрачнели, хмарью уродуя бледное лицо. Пастырь плакал. Он не мог закончить стих, оканчивающийся ложью. Слёзы струились, умывая скулы, губы и подбородок. Текли аккуратно, избегая уже проложенных мокрых дорожек. Шмыгнув носом, Фланаган открыл конверт и после порывистого вдоха начал читать, позвав ещё одного призрака с дерева.

"Томас!

Как ты там? Я не нахожу себе места, с твоего последнего письма миновало почти полгода! Что происходит, Томми? Неужели твоя мать не заслуживает того, чтобы знать, как дела у её сына? Как я поняла, ты не связывался ни с кем: ни с друзьями, ни с семьёй. Я даже ходила к тебе в семинарию и спрашивала у твоих знакомых. Никто не получал от тебя вестей!

Кажется, на Мори тебе нравилось. Ты до сих пор там, сыночек? Хотя бы об этом расскажи. Обо мне с отцом можешь не переживать, единственная тягость в нашей жизни – это думы о тебе. Знай, мы всегда тобой гордимся и всегда поддержим тебя в любом решении. Мы надеемся, что ты счастлив и не пишешь нам потому, что очень занят. Представляю, какой важный человек ты на этом своём Мори! Ведёшь всех к Господу Нашему, людям пример подаёшь. Вот бы все мои сынишки были такими умными, как ты.

А если без шуток, то ещё немного, и я начну бить тревогу. В твоих же интересах связаться со мной, как представится возможность.

Люблю тебя,

Твоя мамочка!"

Слёзы закончились. Они помнились лишь слабым щипанием на сухой коже щёк. Алистер безжизненными глазами смотрел на письмо, пытаясь отыскать меж строк утаённый смысл. Ничего. Петля снаружи горделиво покачивалась в зефире своего триумфа. Никакого ответа священник не нашёл. А существовал ли он вообще? Вопрос ведь был. Значит, ответ на него – тоже.

Отчего покончил с собой прежний священник?

XIII

Тот вечер забылся, будто его и вовсе не существовало. Неизвестно, озаряли ли небеса сумрачную землю покоем, или же гром рассекал воздух угрозой. Помнилось лишь, что в доме старика было слишком холодно, будто Мори с особым усердием кутал маленькой домик морозами. За окном море стяжало покорность мерроу. Оно буйствовало, словно пыталось упрятать в своих громыханиях страшный секрет, что вот-вот норовил вырваться наружу и пуститься галопом по всему острову.

Безжизненный Алистер сидел за столом и глядел на дремлющего старика. Совсем недавно сестра Кэлли покинула больного, только вот самому Манусу не становилось лучше. Района подумывала о том, чтобы увезти старика в столицу на лечение, но Фланаган знал: больной не осилит тяжёлый морской путь. На деле же его самого мало заботила жизнь морийца. И стыд он за это не испытывал. Зато вина колола, в свою очередь, за отсутствие того самого стыда. Пастырь превращался в бесчувственное и хладнокровное животное, точно рыбёшка, что плавала у берегов острова. Даже врал себе, будто становился таким из-за здешних краёв. О'Лири бы с ним согласилась: Мори действительно убивал всё человеческое. Только на деле это было враньём. Однажды море принесло на своих волнах смерть – в ней крылась истина. Не иначе.

Алистер смотрел на хворающего и видел петлю с нефа. А ведь самого узелка и не было: его спилили ещё до приезда пастыря. Так почему же он отчётливо различал пагубное кольцо? Своё ли?

Мори, казалось, убивал крохи человеческого, что ещё имелись у настоятеля. Он с готовностью расплачивался ими с морем, закидывая, словно наживки, воспоминания в надежде выудить правды острова. В действительности священник не получил ни одного ответа, и даже украденное письмо не приоткрыло завесу самой главной тайны.

Отчего преподобный Томас покончил с собой?

Быть может, он также пытался выудить правду из острова или моря, расплачиваясь чувствами, памятью и надеждами. Только вот оное всё закончилось, а истина так и не появилась.

Огонь масляной лампы трепетал в сумраках крошечной комнаты. Гладкие стены превратились в полотно, на котором отплясывали тени. В тот вечер особенно заметно выбивался перевёрнутый крест. Алистер старался на него не глядеть. Сидя на стуле, он, казалось бы, внимательно наблюдал за больным. Но взгляд его будто просачивался через тело хворающего,