Молох Мори - Мираниса Мираниса

Фланаган не ел с поры, как прочитал письмо, адресованное Галлахару. Голову его окружили колючие тиски боли, плечи сами собой прогибались к грудной клетке. Он был бледнее самого Мануса, представлялся маревом чужого обиталища. Кто знал, возможно, над Алистером клубилась угроза, что могла превратить священника в очередной призрак острова? В очередную загадку неприкаянного духа Мори, которую будет пытаться разгадать следующий приезжий.

– Пахнет полем, – прозвучало в тишине. Глухое замечание вылетело из уст больного и тут же исчезло.

Настоятель поднялся со стула и приблизился к старику. Приложив ладонь ко лбу, он сразу ощутил жар, а затем цокнул языком и скрылся в кухне. Открыл окна в доме, принёс влажное полотенце и уложил его на горячую кожу недужного.

– Пахнет выжженным полем, – повторил старик. – Выжженное тамошним обманом.

– Да, – Алистер согласился с бредом.

– Выжженное человеком. Выжженный мной.

Вспотевшее лицо Мануса блестело при тусклом свете. Плечи его сотрясались в ознобе, а потому пастырь плотнее закутал больного в одеяло. Кэлли велела молиться, вот Алистер и молился с десяток раз на дню. Уже не о выздоровлении.

– Ты смерть? – с натугой спросил мориец, повернув голову. Глаза его распахнулись в недоумении. Но не в ужасе. – За мной пришёл?

Бледный, весь в чёрном, с полными мрака глазами Фланаган попытался улыбнуться. Вышло не очень. Присев на колени, он взял в свои руки дрожащую ладонь старика. Когда-то мясистая кисть впредь походила на детскую ручку, что жалобно вцепилась в настоятельские пальцы.

– Вовсе нет.

– Ты призрак? – пуще прежнего встревожившись, молвил мориец. – Пришёл судить меня?

– Я не судья.

– А кто ты?

– Алистер. Пастырь. Нет надобности помнить меня.

– Алистер, – задумчиво прошептал Манус и опустил взгляд. – Не знаю такого. Знаю Томаса. Он здешний настоятель.

– Уже нет, – с горечью заметил Фланаган.

– Ты пришёл приговорить меня? Знай, достойной смерти я не заслужил. Хоть вешай вверх ногами.

Старик повернул голову в сторону арки. Взор его поднялся, и бледные губы раскрылись в исступленной агонии. Шёпот прозвучал так отчётливо, будто тот бормотал в ночном тумане.

– Хоть на том кресте.

– Я пастырь. Молюсь за вашу душу. За здоровье.

– За душу. Это хорошо.

На этом Манус судорожно вдохнул и закрыл глаза. Тогда-то Алистер и решил, что этот дом живым покинет он один. Рука старика ослабла в крепкой хватке священника.

– Лучше молись за Бенджи. Ему это нужнее. Он заслужил, – пробормотал больной.

– Хорошо. А вам лучше отдыхать, – ответил священник и поник головой.

Внезапно Манус раскрыл глаза и попытался вскочить, отняв кисть от ладони пастыря. Рухнув, он с неведомой силой подскочил снова, а затем, сбросив с себя одеяло, натужно заорал:

– Что ж мы за отцы такие, раз не можем защитить сыновей? Что за матери, раз не можем сберечь дочерей? – голос старика сорвался от плача, и он вновь рухнул на кушетку. Манус начал стонать, кусать губы и сжимать в кулаках штанины, пока Фланаган удерживал его за плечи. Недужный изворачивался в жёстких тисках, будто бесноватый.

– Держитесь! – на вдохе бросил Алистер и, принявшись осматриваться, накрыл больного одеялом. Он побежал на кухню и вынес пузырёк, который дала сестра Кэлли. Схватив первую попавшуюся кружку, начал по капли наливать лекарство. – У вас жар.

– Вот оно, проклятье отцов Мори! – прокричал Манус, рыдая. – Как мне жить убийцей?

Больной вцепился в руку священника, стоило тому приблизиться с кружкой. Старческие глаза с ужасом выпучились, не на шутку напугав Фланагана. "Лицо покойника, – подумал настоятель. – До жути знакомое лицо".

– Вам нужно выпить, – скомандовал Алистер.

– Как мне жить убийцей? Ответь мне, раз ты судья!

– Выпейте это, немедленно! Только тогда станет легче! – потребовал пастырь, пытаясь схватить трясущиеся руки больного.

– Я сгубил его! Убил Бенджи в его же доме! Теперь рассуди меня! Будешь ли дальше молиться за мою душу?

Фланаган, замерев, перестал бороться с Манусом. Бледное лицо озарилось осознанием, брови медленно поползли к переносице. Жизнь загорелась в мёртвых глазах, истина мехами раздула в них новый пожар. Священник рассматривал бескровное лицо морийца и не находил в нём больше черт знакомого старика. Тот, наконец докричавшись до настоятеля, замер и с испугом встретил тяжёлый взгляд Алистера. Он перестал бороться. Со всем и сразу. Истощённый и посеревший, некогда тучный Манус тоскливо опустил глаза и заплакал с новой силой. На этот раз плач его сделался тихим и ропотным, но слёзы возымели больший вес, окрашивая старческое лицо муками. Вцепившись в чёлку, мужик завыл.

– Вы убили Бенджи? – прошептал Алистер, не веря, что молился за убийцу. – За что же вы так?

– За гнев свой! За глупость! – крикнул Манус и закашлял, когда рёв его сорвался.

– Что случилось? Что же вы не поделили?

– Он сказал, что уйдёт. Воевать и смутьянить, не иначе! Лить кровь! Как Лори. – Манус судорожно вдохнул. – А все мы знаем, как тот кончил. Я так ему и сказал. Сберечь хотел.

Старик, припав ликом к ладоням, зарыдал сильнее. Тело его сотрясалось, хриплый голос саднил горло самого пастыря. Плач походил на морской прибой. Ледяные волны накатывали тоской. Они выносили на берега горе, а затем тут же опустошали их, оставляя за собой следы утаённых страданий. Такое море могло выбросить на берег только мертвецов. Бенджи среди таких не числился. Он никогда не покидал остров.

– Я ударил дурака спьяну. А он упал уже мёртвым.

– Где вы его схоронили?

Манус оторвал лицо от ладоней и взглянул на священника заплаканными глазами. Это были живые глаза – не очи больного, не очи того призрака, что сторожил каждую лавочку на Мори.

– Во дворе. За домом.

– В саду, – добавил Алистер.

В самом благостном саду на Мори. На том росли кустарники, цвела бузина и отливала живостью трава. Этот клочок земли временами напоминал острову, что на горизонте не всегда таилась мгла. Непонятно, питал ли собой почву Бенджи, или вкладывал в каждый росток собственную душу Манус. Но как бы старик не пытался закрасить свой грех красотой, убийство не скроешь. Достаточно было взглянуть на Лани и её телёнка. Они никогда не приходили во двор Бенджи пожевать травы, пусть и всегда открытая калитка встречала каждого страждущего и нуждающегося.

Сгорбленный Манус уменьшался