Октаверум. Сборник хоррор рассказов - Настя Полос

Калеб чувствовал, как закипает кровь. Сделал шаг вперед, запутавшись в чем-то ногами. На мху лежала детская куртка. На ней не было грязи, она выглядела так, словно ее только скинули с плеч.

Сердце Калеба остановилось.

– Не слушай его, папа, – раздался сзади тонкий, звонкий голос.

Калеб резко обернулся. В нескольких шагах стоял Джонас. Живой мальчик, с румяными щеками и ясными глазами. Он улыбался. И взгляд его был обращен к пастору. Губы задрожали, Калеб задыхался. Кого он называет отцом?

– Он плохой. Он хочет сделать маму грустной.

– Видишь? – продолжал Амасия, теперь звуча прямо в голове Калеба. – Даже сын это понимает. Ты просил у озера вернуть его? Оно возвращает. Я возвращаю. Оставь все как есть. У нее будет ребенок. Новая жизнь. Без этой вечной тяжести вины, что ты на нее взвалил.

Элинор стояла в трех шагах. Прекрасная и цветущая, какой он не видел ее много лет. Она протягивала руку, а на губах играла радостная улыбка.

– Она может быть счастлива, Калеб. Если ты ее отпустишь. Просто уйди. И все это станет явью. Ее боль уйдет. А твоя… твоя останется с тобой. Это справедливо, не так ли?

Калеб стоял, разрываясь между реальностью и кошмаром. Он чувствовал, как его воля тает, подтачиваемая сладким ядом слов. Топор в руке показался бесполезным. Как можно сражаться с тем, что предлагает тебе именно то, чего ты хотел?

– Нет… – прохрипел Калеб, сжимая рукоять крепче. Он заставил себя посмотреть на неподвижную фигуру Амасии. – Ты просто голодная тварь.

Спокойствие пастора сменилось гримасой первобытной, ненавистной жадности. Его черты поплыли, изгибаясь, а из разверзшегося рта вырвался низкий скрежет. Кот с шипением поднялся, шерсть встала дыбом, глаза вспыхнули.

Калеб воспылал от ярости и напряжения. Он с криком бросился вперед. Животное – ему под ноги. Почти рухнул, выровнявшись в последний момент. Топор по инерции потянул руку вперед, задев бок Амасии вскользь. На пальцы хлынула вязкая жижа. Разворот, чтобы махнуть рукой снова. Слишком далеко. Кот прыгнул со спины, вцепившись в шею когтями. Острая боль ослепила. Вскинул руку, хватая животное за шкирку, и с силой швырнул в ближайшее дерево.

Амасия улыбался.

Он вытянул из-за пояса что-то, и черный глаз дула посмотрел прямо в лицо Калеба. Резкая боль в колене едва не сбила, но ноги все равно несли вперед, сокращая расстояние. Калеб замахнулся. Топор с влажным хрустом встретил череп. Лицо покрыли теплые капли. На языке соленый вкус крови. Ошметки заляпали одежды, стекая по жилету и груди. Тело рухнуло, под ним стремительно растекалось липкое, красное пятно. Кровь впитывалась в землю, наполняя воздух металлическим запахом. Красная?.. Руки пастора безвольно лежали, вывернутые, раскинутые в стороны. Из ладони вывалился пистолет.

Задыхаясь, весь в грязи и слизи, Калеб уперся руками в колени. Элинор. Она спасена.

Кот.

Мужчина резко выпрямился, схватив топор, и стал метаться по поляне, вглядываясь в темноту.

– Где ты? Где?! – Хрип смешивался с резким дыханием. Налитые кровью глаза плохо видели.

Кота нигде не было. Ни за деревьями, ни на ветках. Сил искать его не осталось. Калеб выдохнул. Звук вышел из его груди долгим, сдавленным стоном, в котором смешались боль, ярость и запоздалое, оглушающее облегчение. Ноги подкосились, и он грузно опустился на колени, потом на землю, прислонившись спиной к холодному стволу сосны.

Тишина.

Настоящая, спокойная, не нарушаемая ни шипением, ни скрежетом. Не чужими речами. Только ветер в ветвях и его собственное прерывистое дыхание. Волна нахлынула на него – неистовая, всесокрушающая. Горькие, соленые слезы потекли по грязному, исцарапанному лицу. Он не сдерживал их. Он плакал как ребенок – со всхлипами, которые сотрясали его израненное тело. Плакал о сыне, о потерянных месяцах, о своем одиночестве и о том кошмаре, что только что закончился.

Он спас ее. Спас свою Элинор. Пусть ценой крови, пусть ценой почти что рассудка – но он вырвал ее из лап этого существа.

Когда слезы иссякли, оставив после себя пустоту, он с трудом поднялся. Рука горела огнем. Только сейчас стала заметна большая рана. Смутное воспоминание, как напоролся на ветку. Калеб молча оторвал широкий клок от подола рубашки и туго перетянул рану, стараясь остановить кровь. Боль пронзила колено, но теперь она была чистой, почти приятной – боль от победы.

Собрав последние силы, Калеб захромал в сторону города. Элинор стояла на пороге, очерченная светом из открытой двери, кутаясь в платок. Увидев его, не стала медлить. Слетела с крыльца и бросилась в объятия, прежде чем он успел что-то сказать. Калеб замер, не веря своим глазам, ощущая головокружение от потери крови и этого внезапного чуда. А потом его руки сами обняли ее, прижали к себе, и он зарылся лицом в ее шею, в ее волосы. Запах – не церковный ладан, а знакомый, домашний запах мыла.

– Калеб, – она бормотала, прижимаясь к нему, голос дрожал. – Где ты был столько дней?

Он держал ее, не в силах вымолвить ни слова, только чувствуя, как что-то каменное и мертвое внутри него тает, сменяясь теплом. Он сделал это. Он прошел через ад и вернул ее.

– Я здесь, – наконец прошептал он хрипло. – Я с тобой.

Она отстранилась, чтобы посмотреть на него, коснулась пальцами окровавленной, грязной руки, ее брови взлетели от беспокойства. Пальцы вспорхнули вверх, обхватывая щеки. Тепло.

– Боже, что с тобой случилось?

– Ничего страшного. Просто упал. Все заживет.

Он обнял ее снова, и они медленно пошли к дому. Дверь закрылась, оставляя снаружи все страхи. Вода в тазу была мутной, с розоватым оттенком. Калеб окунул в нее тряпку, смывая с себя остатки кошмара. Он умыл лицо и, зачерпнув ладонями свежей воды, заглянул в ее темную, колеблющуюся гладь. Увидел там свое отражение. Изможденное, бледное, но… улыбающееся. Впервые за долгие месяцы уголки его губ дрогнули в искренней, безоружной улыбке. Он был дома. Он был с ней.

Взгляд скользнул на собственное плечо. Он присмотрелся. Царапин не было, только липкая, медленно расползающаяся темная влага, пропитывающая рукав. «Странно, – мелькнула мысль, – тварь бросалась на шею». Но воспоминание утонуло в волне усталости.

В дверном проеме появилась Элинор, держа в руках дымящуюся кружку чая.

– Выпей.

Она улыбалась своей теплой улыбкой, от которой когда-то таял лед в его душе. Глаза сияли любовью и участием. У нее спиной, в глубине коридора, в такт дыханию, стены окрашивались слабым сине-красным светом. Калеб вспоминал, кто из соседей занимался витражами. Марта, должно быть. Красивые у нее фонари.

Жена посмотрела на него с легким недоумением.

– Что-то не так?

Он перевел взгляд на ее ясные, любимые глаза. А потом снова в темноту, туда, где завывал ветер. Вой был слишком ровным, настойчивым, похожим на отдаленный, чужой гул. Но с женщиной, которая теперь так цепко держала его руку, никакие холода больше не казались ему страшными.

– Нет, – прошептал он, касаясь губами ее шеи. – Все… все в порядке.

Он лежал в кровати, сжимая ее руку. В их общей спальне, впервые за долгие месяцы они спали вместе. Его ласковая Элинор. Забытое чувство ее ладони в своей. Холодной, но такой родной. Он закрыл глаза, утопая в этом ощущении. Снаружи, сквозь сон, доносился ровный, навязчивый гул. «Ветер». – Сознание медленно погружалось в темноту. – «Просто ветер».

– В эфире.

Амели стояла спиной к оцеплению. Копошение привычно отошло на второй план. Остался лишь телесуфлер.

– Мы находимся на территории общины «Светлый Берег». Вчера вечером сюда прибыла оперативная группа. Их сотрудник, Амасия Гловер, не вышел на связь после планового визита.

За лентой мелькали фигуры в защитных костюмах. Десятки людей по всему городу.

– Прибывшие обнаружили тела сорока семи жителей с признаками насильственной смерти. В ходе осмотра территории произошло вооруженное столкновение с единственным выжившим – Калебом Эвансом.

Она сделала минимальную паузу, дав камере