Октаверум. Сборник хоррор рассказов - Настя Полос

Калеб запер дверь на засов, подпер ее и на всякий случай прочитал молитву трижды.

Не стал гасить лампу, позволяя свету подрагивать, освещая небольшую комнату внизу. В руках крепко сжат крест. Как он упал из расслабившихся пальцев, Калеб уже не слышал.

Сухой хворост с хрустом ломается под ногой. Звук отдается в тишине громким треском, точь-в-точь как хруст сломанных костей. Он замирает, прислушиваясь.

Голоса. Десятки, сотни шепотов. Их не разобрать, но они знакомы. Он впивается в темноту, и стволы деревьев начинают медленно менять очертания. Вытягиваются, становясь тощими и бледными, сливаясь в стены длинного, бесконечного коридора. Пол под ногами теперь из скользких, мокрых от крови тряпок. Он узнает эти тряпки. Это простыни.

– Я не могу, Калеб… – чей-то стон проносится эхом, сливаясь с шепотом листьев.

Он пытается крикнуть «Элинор!», но голоса нет. Горло сжато удавкой из собственного ужаса, и из него вырывается лишь сдавленный стон. Он бежит, бежит по этому коридору, сапоги вязнут не в гнили опавшей листвы, а в теплой, липкой жиже, поднимающейся от пола. Она тянется за ним, как смола.

Паника накатывает волной, холодной и липкой. Он спотыкается, хватаясь за стену, и его пальцы проваливаются во что-то мягкое и податливое, оставляя на бледной штукатурке кровавые следы.

А голоса следуют за ним. Они повсюду. «Оба…» – шипит ему в ухо свисающая с потолка лента плюща. «Прости…» – выдыхает щель у плинтуса.

Тьма уже лижет его щиколотки. Черная, как сгустки крови. Холодный, живой поток обвивает ноги, тянет вниз. Он пытается вырваться, отпрыгнуть, но не выходит. Топь поднимается выше, до колен, и он чувствует, как тысячи крошечных, холодных пальчиков щекочут его кожу под одеждой.

Движения замедляются. Он уже не ощущает тело ниже пояса, только нарастающее, давящее онемение. Впереди, в конце коридора, он видит дверь. Их дверь. Она исток этого потока. Из щели над ней стекает водопадом тьма.

Он делает последнее усилие, падает вперед, к двери, успевает только выставить руки, чтобы оттолкнуть ее.

Дверь с тихим стоном поддается.

Черная вода смыкается над его головой. Тишина становится абсолютной. Глухой. Давящей. Как в утробе.

И в этой тишине, прямо перед его лицом, проплывает маленькое синее тельце. Оно медленно поворачивается, и два огромных, темных, как озера, глаза смотрят на него без упрека, с одним лишь безмолвным вопросом.

Вдох.

До рассвета оставалось несколько часов. Но он знал, что больше не уснет. Он сидел и смотрел в темноту своей комнаты.

Он был единственным, кто все видел. Но что он мог сделать против тьмы, которая пришла не извне, а проникла в самые основы его мира – в его дом, в его сны, в разум жены?

Мысль созрела в нем за долгую, бессонную ночь, кристаллизовавшись из кошмара и страха в твердое решение. Сейчас, в воскресное утро, все овцы будут со своим пастухом. Пальцы пересчитывали патроны, рассыпанные на столе. Раз, два, три, семь? Цифры сбивались. Он раз за разом пытался их пересчитать, но так и не смог запомнить количество. «Да и плевать». Калеб подошел к шкафу, где в пыли, обернутое в ткань, лежало ружье. Взял его в руки. Дерево приклада было холодным, знакомым. Память о последней охоте, о том месте на берегу, ударила под дых. Он оттолкнул ее, заталкивая как можно глубже.

Вышел из дома, когда задребезжал рассвет. Улицы были пустынны. С площади доносился приглушенный гул церковного пения. Мужчина свернул в переулок и зашагал к опушке.

Переступить границу леса было как шаг в другой мир. Солнечный свет, яркий на открытом пространстве, сюда почти не проникал, разбиваясь о плотный полог листвы. Становилось прохладно и сумрачно. Калеб остановился, прислушиваясь. И понял, что слушать нечего. Здесь он вчера его видел.

Лес был тих.

Не слышалось щебетания птиц, не было привычного шуршания в подлеске, даже стрекот последних насекомых смолк. Тишина стояла абсолютная, глухая, давящая. Воздух был неподвижен, пах сыростью. Он шел медленно, ствол ружья наперевес, пальцами сжимая приклад до побеления. Взгляд метался между деревьями, выискивая хоть что-то – след, обрывок ткани, любое свидетельство присутствия.

Но вокруг были лишь вековые сосны. Их тяжелые ветви совсем не раскачивались. Глазам не за что было зацепиться, и от этого нарастала паника. Он здесь был. Но куда мог пойти?

Ноги сами шли все дальше. Калеб уже почти готов был повернуть назад, охваченный чувством безнадежности и иррациональным страхом, когда его нога наткнулась на что-то мягкое, пружинистое.

Он отпрыгнул, взводя курок, и посмотрел под ноги.

Из-под слоя прошлогодней хвои и папоротников торчало что-то темное. Он наклонился, отодвинул ветку дрожащей рукой.

Мясо. Уродливый, мокрый кусок, с запекшейся, коричневой кровью, которая облепила его и листья вокруг. Опарыши плодились на нем сотнями.

Калеб сглотнул, отступив. Взгляд заскользил по поляне, выхватывая из полумрака детали, которые не складывались между собой.

Между двумя соснами натянута конструкция из ветвей с веревками. На ней висела шкура с головой, глаза которой смотрели на Калеба. Она держалась на лоскутах, прижимаясь затылком к спине.

Окрас был смутно знаком.

От ужаса и отвращения у него перехватило дыхание. Рука ощутила ствол ближайшего дерева, и его вывернуло. Глаза слезились от жжения, он мутно повел ими, стараясь не смотреть наверх. Калеб сделал глубокий вдох и побежал.

– Джеремиас! – его голос сорвался. Выбиваясь из сил, Калеб уперся руками в колени, пытаясь перевести дух. – Вы должны… должны это видеть!

Старейшина вышел на порог. В его глазах читалась тревога.

– Дыши, сынок, дыши, – он протянул руку, но не дотронулся, давая Калебу опомниться. – Что случилось?

– В лесу… – Калеб выпрямился, его глаза бешено блестели. – Амасия! Я видел, как он шел туда на закате! А сейчас… Там собака мертвая, на дереве висит. – Кадык качнулся, сглатывая подступившую тошноту. – Это он, я клянусь!

Джеремиас внимательно смотрел на него, его лицо стало серьезнее. Он кивнул.

– Тише, Калеб. Я верю, что ты что-то видел. Но не делай поспешных выводов и не оговаривай добрых людей. – Он оглянулся на троих мужчин, копавшихся у амбара, и жестом подозвал их. – Пойдемте с нами. Покажешь.

Сердце Калеба забилось от надежды. Он вел их быстрым шагом, почти бежал, оборачиваясь, чтобы убедиться, что они не отстали. Стая ворон с криками взлетела вверх, скрываясь за кронами.

– Вот здесь! – Калеб выбежал на поляну и замер, озираясь с недоумением. – Здесь…

Пусто. Ни клочка шерсти, ни капли крови. Только ковер изо мха и хвои, освещенный безразличным солнцем.

– Нет… – простонал Калеб. – Она была здесь! Я видел!

Он метнулся к сосне, под которой час назад валялся кусок мяса.

– Здесь! Должна была быть кровь!

Колени встретились с землей. Калеб судорожно раскидывал гнилые листья, вырывал корни. Земля забивалась под ногти, пальцы кровоточили, но он не останавливался.

– Веревки! – Его голос сорвался на визгливый крик. – Они были между деревьями!

Он вскочил, начал ощупывать кору, срывая с нее куски, впиваясь пальцами в каждую щель, куда мог подлезть. Дыхание его стало хриплым, прерывистым, слюна брызгала с губ.

– Я не сумасшедший! Я ВИДЕЛ!

Мужчины переглянулись. В их глазах уже не было сомнения – лишь растущая тревога и жалость. Джеремиас медленно подошел к Калебу, перекрывая подход к очередному дереву.

– Калеб. Хватит. Довольно.

Мужчина замер, его плечи затряслись. Он поднял на старика запавший, мокрый взгляд. В его пальцах был зажат кусок коры.

– Но… Я видел… – Голос звучал слабо и потерянно.

– Я верю, что ты видел кошмар, – тихо сказал Джеремиас. – Он сейчас живет в тебе. Но здесь ничего нет. Пойдем домой. Тебе нужен покой.

Калеб смотрел на чистую, безмятежную поляну, на спокойные лица мужчин, и впервые его уверенность рухнула, смытая волной тошнотворного сомнения. Может, они правы? Может, чудовище было не в лесу, а всегда сидело у него внутри?

– Нет.