Октаверум. Сборник хоррор рассказов - Настя Полос

Но, похоже, кот считал, что выполнил свою миссию. Он развернулся и помчался в сторону леса. Прежде чем окончательно скрыться за деревьями, он обернулся.

– Спасибо, – прошептала я, надеясь, что он услышит.

Возможно, мне лишь показалось, но кот махнул на прощание хвостом и убежал в лес. Возможно, спасать другие жизни.

Я глубоко вздохнула, почувствовав облегчение, но внутри все еще жила тревога – воспоминания о призрачных гостях, ритуале, бабушке. Я знала, что эти образы никогда не исчезнут полностью. Они будут сопровождать меня, как тень, напоминая о том, что мир полон невидимого и непостижимого. Но мы спаслись. Мы вышли из тьмы и оказались в утреннем свете. А значит, я готова шагнуть дальше.

Под твоей кожей

Уна Геран

Кто сражается с чудовищами,

тому следует остерегаться,

чтобы самому при этом

не стать чудовищем.

Ф. Ницше

Утро тянулось бесконечно, как десятки других до него.

Калеб месил тесто – жестко, ритмично, вбивая каждую лишнюю мысль. Пальцы болели, суставы выкручивало, но он продолжал. Это был ритуал, мнимый контроль, который у него оставался. Носа касался тяжелый, густой запах кислой закваски. Аромат смешивался с аммиачной ноткой растворителя. Тесто липло к ладоням, рвалось. Точно сопротивлялось. Мужчина махнул рукой, отгоняя назойливую муху. Под потолком висела связка сушеных грибов, собранных еще прошлой весной.

Элинор сидела у окна. Сгорбившись, она смотрела сквозь тусклое стекло на улицу, с которой доносились голоса детей. На столе стояла тарелка свежей фасоли. Руки, раньше сильные, привыкшие к работе, теперь были пусты. Она больше не помогала. Не просила и не возражала. В ее позе было что-то неестественно холодное.

Молчание звенело, и Калеб уже не пытался его наполнить. Он боялся собственного голоса. Казалось, любое слово отзовется эхом в опустевшем доме, так же как и назойливый стрекот насекомых, выползавших из своих укрытий по вечерам.

Мужчина вдавил кулаки в тесто. Тело бил озноб. Калеб привычно делал вид, что от усталости. Однако сам знал – дрожь шла оттуда, изнутри, из того самого мгновения, когда…

Элинор посмотрела на него в первый раз за утро. Ее губы едва заметно дрогнули, но слова так и не прозвучали. Она снова уставилась в окно. Калеб ощутил, как тянущее под ложечкой бессилие охватывает с новой силой. Сжимает легкие. Он накрыл тесто тканью и попытался вдохнуть глубже. В груди тяготил знакомый камень. День только начинался, но он уже чувствовал – конца этому не будет.

Калеб натянул шерстяной жилет, слегка потертый на плечах. Ранний осенний холод был липким, проникал под кожу, заставляя ее зудеть. Сухой воздух щипал ноздри, пах запревшим сеном и дымом.

Он взял корзину с двумя еще теплыми хлебами и взглянул на жену. Она все так же сидела, хотя солнце уже пробивалось сквозь облака, окрашивая ее волосы тусклым золотом.

– Я… отнесу хлеб Элиэзер, – произнес он, стараясь придать голосу уверенности.

Никакой реакции. Ни кивка, ни звука. Лишь слегка шевельнувшиеся веки. Калеб задержался на мгновение. Хотелось сказать хоть что-то: «пойдем со мной», «тебе нужно выйти». Но слова застряли в горле. Он вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Калеб завернул в проулок, вымощенный досками, чувствуя под ногами скрежет старого дерева. Дорога вывела к площади.

Дети смеялись неподалеку, их звонкие голоса придавали красок вязкому утру. Они играли в догонялки, носясь возле старого колодца.

Однажды он сидел дома, наказанный отцом за потерянный молитвенник, и смотрел, как черная кошка ходит по краю каменистого борта, затянутого иссохшими корнями и стеблями плюща. Край его был покрыт тонкой, потемневшей пленкой, скользкой оттого, что вода проливалась на него чаще, чем тот успевал высыхать. С его места колодец было плохо видно, и все же он продолжал вглядываться в окно, прищуриваясь.

Мальчик отвлекся всего на секунду – крохотную секунду – и кошка пропала. Показалось, что-то дрогнуло и шевельнулось за бортом, мелькнув на мгновение, а может, то была игра воображения. Но он смотрел и смотрел. Ждал, когда животное выглянет с обратной стороны, пробежит по улице к домам. Так и не дождался. На следующий день пожилой мужчина обходил соседей, пока не дошел до Эвансов. Отец лишь грубо ответил «не видел» и захлопнул дверь.

Калеб повел плечами, сбрасывая воспоминание. Показался нужный ему дом. Как бы ни злилась раньше Элинор, мужчина ничего не мог с собой поделать. Он приносил хлеб самым нищим старухам и тем, кто по необъяснимым причинам вызывал у него сочувствие. Потом ей стало все равно – может, смирилась? – и она перестала корить, когда он выходил из дома с корзиной.

– Хлеб, Калеб? – проскрипела миссис Харроу, кутаясь в свою ветхую, чистую шаль. Ее лицо было бледным, как бумага.

– Теплый. – Мужчина вложил сверток ей в руки, на мгновение коснувшись холодных пальцев. Уходя, он всегда закрывал дверь сам, стараясь не смотреть вглубь темной, беззвучной хижины.

Калеб поймал на себе несколько взглядов – тяжелых, изучающих. Поднял голову, встречаясь с одним из них. Люди поспешно отвернулись. Уже десять месяцев он, выходя из дома, сталкивался с этим. Сочувствие. Наверное, оно должно было утешать, но лишь будило привычное жжение под ребрами. От этого сочувствия, которое было принято считать благородным, несло обыкновенной жалостью, смешанной со страхом. Противно.

За забором надрывно залаяла собака, Калеб отшатнулся, едва не споткнувшись. Лай был резким, высоким, переходящим в истеричный скулеж. Сосед поспешил одернуть пса:

– Тихо, Раф! – рявкнул он, хватая животное за ошейник. Собака осеклась, прижалась к земле в ожидании удара, а потом повалилась и подставила брюхо. – Черт бы его побрал! – выругался хозяин. – С каждым днем все хуже. Пустобрех.

Слуха коснулись обрывки разговора:

– Говорил я – земля здесь больше не родит. Сама точить косу начала.

– Молись, чтоб хоть зима милостивой оказалась. А то и так последние силы на исходе.

– Это потому что храму без пастыря – как телу без души. Сколько уж прошлого нет, полгода? Вот и начались беды.

Слова утонули позади, оставив в сердце Калеба странную, холодную тревогу.

Дом Элиэзер стоял у самого края городка, где пожухлая трава переходила в заболоченный луг. Ветви редких старых ив клонились к земле. Старуха распахнула дверь сразу, точно ждала его. Дряхлое, морщинистое лицо оживилось, когда она увидела корзину.

– О, Калеб, – вздохнула, протянув руки, – спасибо тебе, милый. У меня руки уже не те… сама бы не испекла. Да ты и так знаешь, будет мне.

Калеб молча протянул хлеб и кусок мясного пирога. Старуха не заметила его тягостного взгляда, уткнувшись в гостинцы, будто в них заключалось спасение от тоски.

– Собаки опять всю ночь лаяли, – пробормотала она, качая головой. – Не знаю, что их тревожит. Луна ли, или зверь какой бродит по округе… У Джарвиса коза пропала, представляешь?

Калеб почувствовал, как холод пробрался под воротник. Лизнул позвоночник и вновь отступил.

– Волки, – ответил он коротко. – Лес близко.

– Волки… – старуха хмыкнула, вглядываясь в его лицо. Ее блеклые, затянутые пеленой глаза заглядывали прямо в нутро. Стало не по себе. Он наскоро попрощался и двинулся обратно, чувствуя на затылке ее долгий, настороженный взгляд.

Ноги несут его вдоль берега. Предрассветного солнца слишком мало, чтобы осветить путь. Падает. Спотыкается. Вязнет на мелководье. Легкие разрывает от резких, порывистых вдохов. Все вокруг кажется до боли знакомым. Цепкая грязь на сапогах, пронизывающий ветер, срывающий слезы с глаз, ледяная рябь на воде, подернутая утренним туманом.

Не смей останавливаться.

Кровь стучит в ушах. Бах. Бах. Бах. Он знает, что уже опоздал. Знает это каждым нервом, но ноги сами несут вперед, по инерции безысходной надежды. Глаза в отчаянии цепляются за мертвую гладь, ищут. Озеро никогда его не пугало.