Октаверум. Сборник хоррор рассказов - Настя Полос

Она замерла, так и не коснувшись кувшина с водой. Обернулась. На лице не было гнева – лишь холодное, усталое недоумение.

– Куда? В церковь? – В ее тоне сквозила ядовитая ирония. – Ты хочешь запретить мне молиться?

– Нет! – вырвалось, он шагнул ближе к ней. – К нему! К этому… Амасии. Ты пропадаешь там днями. И возвращаешься… другой.

– Другой? – она коротко усмехнулась, без капли веселья. – А какой я была, Калеб? Удобной? Той, что сидела молча и смотрела в пустоту, пока ты месил свои булки и делал вид, что не замечаешь, как я угасаю? Той, что не могла вымолвить и слова без того, чтобы не расплакаться?

– Я пытался быть рядом! – Голос его сорвался, в нем зазвучала беспомощная ярость. – Я делал все, что мог!

– Ты делал все, что мог, чтобы забыть! – парировала она, и ее глаза впервые за вечер вспыхнули. – Ты закапывался в работу, как крот в землю, а я оставалась наедине с этим горем. Каждый вдох, который ты делаешь с видом, что… ничего не случилось. Что ты ничего не сделал – мне омерзителен!

– Хватит! – крикнул он, ощущая, как земля уходит из-под ног. – Каждый день я видел! Но я не знал, как тебе помочь! Ты сидела и отказывалась даже заговорить со мной!

– Вот именно. Не знал. Не знал и как ему помочь. А он – знает. – Она выдохнула и отступила к двери, плечи ссутулились, но взгляд оставался твердым. – Он единственный, кто дает мне покой. Единственный, кто не боится заглянуть во тьму, что во мне. И ты хочешь отнять это?

Эти слова прозвучали как приговор. Калеб смотрел на нее, и ему казалось, что он видит, как стены дома шевелятся. Все, что он предлагал – кров, тепло, тихую совместную скорбь – оказалось ничтожным перед силой, которую предлагал незнакомец.

– А какой покой он дает? – прошептал он с горькой усмешкой. – Ты говоришь его словами, смотришь его глазами. Ты стала его эхом, Элинор. Разве это облегчение? Ты совсем на себя непохожа.

Элинор посмотрела на него с таким ледяным презрением, что ему стало физически плохо. Калеб едва удержался, чтобы не рухнуть на колени прямо там, где стоит.

– Ты не понимаешь, – слова звучали обреченно. – И никогда не поймешь.

Калеб остался в центре комнаты один. Воздух выл в ушах, сердце било набатом. Что-то происходит. Он знает это наверняка. Этот… Пастор. От мысли об этом человеке зубы заскрежетали.

Он выведет его на чистую воду, он обязательно докажет Элинор, что в Амасии нет ничего праведного.

По дороге к Элиэзер стелился туман. В сумерках ивы склонились над тропинкой, как скорбные призраки. С болота тянуло влажным, сладковато-гнилостным запахом. Воздух здесь всегда был неподвижным и тяжелым.

Старуха открыла дверь не сразу. Калеб уже собрался уходить, решив, что та уснула, когда щель в дверном проеме расширилась, и в ней показалось морщинистое лицо, бледное в сгущающихся сумерках.

– Калеб? – проскрипела она, удивленно щурясь. – Часа не различаешь? Уже почти ночь.

– Хлеб, – бросил он, протягивая сверток. – Не успел раньше.

Она взяла буханку, прижала к груди, но ее взгляд задержался на Калебе.

– На тебе лица нет, парень, – покачала она головой. – Как покойник блуждающий. Нечего в такую пору по болотам шляться.

– Все хорошо, – ответил он, упираясь взглядом в темную глубину ее хижины. Внутри дома он видел нетронутой прошлую его передачу. Может, что свое завернула? Плевать.

– Хорошо говоришь, а сам дрожишь, – не отставала старуха. – Знаешь… Чувствуется. Земля стонет. Вода в болотах шепчет что-то неладное. Пришел кто-то.

Калеб осмотрел ее дряхлое лицо. Слова доносились до него сквозь пелену собственного горя, но последняя фраза зацепилась за сознание.

– Кто пришел? – глухо спросил он.

– А кто в темноте якшается? – Тонкие губы растянулись в улыбке, обнажая гнилые зубы. – Тебе лучше знать. Недаром беды вокруг ходят.

Калеб отшатнулся.

– Что ты несешь? – резко выдохнул он, отступая от порога. – Бредни старой женщины.

– Слаба умом старуха, что с меня взять, – она проводила его своим цепким взглядом. – Ступай, дитя. И смотри под ноги. Топь… она коварна – обнимает тихо, а вырваться уже не дает.

Калеб сорвался на бег. Злость на себя, на старуху, на пастора, на Элинор. Все смешалось. Кровь стучала в ушах, тошнота подкатывала к горлу. Ее слова легли на подготовленную почву собственных страхов. Сумерки сгущались. Тени ив вытягивались, превращаясь в длинные, костлявые пальцы, тянувшиеся к нему. Шорох в камышах, всплеск в черной воде – все отзывалось в нем новым уколом. Вой ветра в кронах разгонял птиц.

Мужчина замер. Так внезапно, что сам не понял причины. Не звук, не движение – острое ощущение присутствия сжалось в тугой комок в горле. Он отпрянул с тропинки, прижавшись спиной к шершавому, влажному стволу старой ивы. Сердце колотилось где-то в висках, заглушая шепот болота.

И тогда он увидел его.

Впереди по краю болота двигалась темная, стройная фигура. Амасия. Он шел неторопливо, размеренно, то и дело склоняясь к земле. Одежды его были обычными, скорее даже форменными, и совсем не похожими на пасторские одеяния. В руках горел фонарь с тусклым пламенем.

Но шагал он не в сторону домов, а прочь от них – к черной стене леса, что вставала на горизонте. Калеб не дышал. Он ощущал каждую щербинку коры под своими пальцами, чувствовал, как холод от дерева проникает сквозь жилет. Глаза следили за фигурой, пока та не превратилась в расплывчатое пятно, а затем и вовсе не растворилась в сгущающейся тьме.

Только тогда легкие вспомнили, как дышать, и воздух вышел из них сорвавшимся хрипом. Все тело подбрасывало от адреналина. Что Амасия делает в лесу ночью? Явно не разносит подачки. Простого вопроса было достаточно, чтобы колючая волна пробежала от шеи до ступней. Мысли заметались, ища или оправдание, или подтверждение собственной уверенности в его грязных делах.

Прямо за его спиной раздался оглушительно громкий хруст сухой ветки, раздавленной чьей-то ногой.

Калеб развернулся, сердце его провалилось в пятки, пропустив удар. Глаза пронеслись несколько раз из стороны в сторону, выискивая движение, фигуру, хоть что-нибудь…

Ничего. Только колышущиеся стебли высохшего тростника и неподвижные, корявые силуэты деревьев.

Кто-то только что был здесь, в нескольких шагах от него. Животное? Или… тот, кого он только что видел? Мог ли Амасия вернуться? Или это был кто-то, кто следил за ними обоими?

– Папа…

Лицо Калеба свело судорогой. Не он. Не он. Его нет. Веки с силой сомкнулись, почти до боли. Раз. Два. Три. Тихий, влажный шлепок. Прямо за спиной.

Что-то мешало обернуться. Мышцы спины одеревенели, предвосхищая прикосновение. Адреналин ударил в виски, расползся по языку горьким привкусом. Калеб рванул с места, не выбирая пути, с одной лишь мыслью.

Бежать!

Ноги вязли в хлюпающей грязи. За спиной в кромешной тьме послышался шелест. Оно повторяло ритм его собственных шагов, который становится все медленней с каждым обжигающим вдохом. Рискнул бросить взгляд через плечо. В просвете между деревьями мелькнуло что-то.

Животное, похожее на козу или псину, не разобрать. Глаза выбиты, язык вывалился из пасти. Там, где должны были быть передние лапы, остались лишь вывернутые, выбитые суставы. Существо бежало на задних. С нечеловеческой ловкостью оно перескакивало ухабы. И… Улыбалось.

Калеб ощутил, как ноги теряют опору, ладони встретились с землей.

– Па-па, подож-ж-ди… – блеяние коснулось уха теплым дыханием.

Калеб вскрикнул, зажимая ладонью рот, вскочил. Побежал быстрее, чем когда-либо умел, хватая ртом липкий, болотный воздух. Огни домов впереди казались недостижимыми.

Вот и проулок. Он влетел во двор, не помня себя, и с размаху ударился плечом о косяк. Одеревеневшие пальцы с трудом нашли засов. С громким, спасительным стуком железная полоска вошла в паз.

Только тогда он позволил себе смахнуть со лба пот, прислонившись спиной к древесине, впиваясь взглядом в затянутую тьмой прихожую.

– Господи, Господи. Если ты слышишь, прошу. Прости грешного. – Слова сбивались. Перед носом стоял запах