Октаверум. Сборник хоррор рассказов - Настя Полос

class="p1">Айзек. Его сторонились, считая полоумным, шептались, что он «не в ладах с собой», но теперь-то Калеб понимал: возможно, именно такое безумие и есть единственное здравое восприятие в этом сошедшем с ума мире. Он слышал рассказы про него, сплетни о том, какие страшные вещи Айзек раньше рассказывал любопытным детям. Про живых мертвецов, холодные зимы и сгнивший мир.

Дорога к его хижине, где лес уже смыкался с болотами, была узкой и разбитой. Он не прошел и половины пути, как из-под корней старой ольхи метнулась черная тень. Кот. Он пересек тропу в десяти шагах, даже не взглянув в его сторону, и исчез в кустах.

Калеб сжал кулаки, пытаясь игнорировать укол суеверного страха. «Совпадение». Тропа была ухабистой, старый плющ и высоко поросшая трава путала ноги, но Калеб не замедлялся. Страх, с которым он жил последние недели, уже стал фоновым. На этот раз кот выскочил справа, промелькнул по тропе и замер, повернув к Калебу свою морду, прежде чем скрыться с противоположной стороны.

Сердце забилось чаще. Два раза – уже не случайность. И когда ветхое строение уже показалось вдали, кот возник в третий раз. Он сидел посреди тропы, вылизывая лапу, прямо на его пути. Калеб, не сбавляя шага, бросился вперед, решив спугнуть животное. Но когда уже был готов замахнуться, нога зацепилась за корень.

Резкая боль пронзила висок. Легкие схлопнулись от удара о землю, отказываясь делать вдох. По скуле потекло что-то теплое, сбиваясь о переносицу. Прямо напротив глаз торчала тонкая, как шило, ветка. Смерть прошла в сантиметре. Калеб оттолкнулся руками, поднялся с земли. Кота и след простыл.

Хижина Айзека была такой же старой и покосившейся, как ее хозяин. Калеб постучал. Ответа нет. Решился, тронув рукой ручку. Дверь отворилась не сразу, скрипя на ржавых петлях.

Внутри пахло дымом, сушеными травами, тянуло тонким сладковато-тленным. На стенах, заменяя обои, висели головы животных – трофеи давно ушедших лет. Лось, черный волк, десяток других, более мелких животных и птиц. Их стеклянные глаза смотрели в пустоту. Поленья у печи были старыми, потрескавшимися. Дед, ссутулившись, сидел у очага. Он был слишком стар для охоты. Стар для всего, кроме ожидания.

– Калеб, – проскрипел Айзек. – Заблудился?

– Лес, – выдохнул Калеб, переступая порог. – Со мной творится что-то… Я видел…

– На улице тихо, – перебил его старик, медленно поворачивая голову. Взгляд был мутным, но где-то в глубине таилась острая ясность. – Зверь не бегает. Давеча видел, как кто-то блуждал у того вяза, стал крепче двери запирать.

– Кто блуждал? – Он не один это заметил!

Айзек покачал головой и ткнул костлявым пальцем в грудь Калеба.

– Сядь, в ногах правды нет.

Айзек молча указал на грязную табуретку. Калеб, не решившись спорить, опустился на нее. Старик повернулся к печи, достал заляпанный жиром чайник и налил в глиняную кружку мутной жидкости, пахнущей полынью и чем-то горьким.

– Пей. Успокоит нервы.

Чай оказался холодным, но странным образом тревога впрямь немного утихла. Айзек заговорил.

– Моя бабка рассказывала про вещи, что старше этих лесов. Про Голодного Духа. Не демон он, и не бес. – Старик глотнул из своей чаши, сделал паузу. Взгляд уперся в тлеющие угли. – Сначала оно примеряет шкуры зверей. Собаки, волка, медведя… Учится ходить, дышать, чувствовать плотью. Потом… потом ему становится тесно. Оно ищет шкуры потеплее. Поудобнее.

Калеб замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть страшную исповедь.

– Оно?..

– Пожирает, – кивнул Айзек, не глядя на него. – Но не так, как волк. Изнутри. Сначала – память. Вкусы, запахи, голоса близких. Потом – душу. Само желание жить. Оно выедает человека, как червяк орех, оставляя лишь скорлупку. И затем надевает ее на себя. Живет его жизнью.

Айзек медленно повернул иссохшее лицо, и в его глазах вспыхнуло пламя.

– Как его остановить? – прошептал Калеб.

Айзек горько усмехнулся.

– А кто его останавливал? Оно приходит не в одно место. Оно приходит в мир. И тот всегда меняется. Иногда… он просто надевает новую шкуру. И все забывают, каким он был до этого.

Взгляд Калеба упал на старый амулет в виде волчьей головы, висевший на гвозде среди прочей рухляди.

– А можно ли… сделать хоть что-то?

Айзек проследил за его взглядом. Его смех больше походил на кашель.

– Остановить? Нет. Прогнать из этого места… может быть. – Он метнул взгляд на ружье Калеба. – Пули только не помогут.

В единственное прокоптелое окошко хижины постучали. Мужчины вздрогнули и повернулись к окну. За мутным стеклом в наступающих сумерках сидел черный кот. Сидел неподвижно, уставившись на них. Калеб сжал кулаки, ощущая желание избавиться от этого животного, которое, по необъяснимым причинам, преследовало его. Но…

Спасти Элинор. Вырвать ее из лап этого существа до того, как от нее останется лишь оболочка. Все, чего он желает на самом деле. Старик встал, шаркая, потянулся к комоду. Он делал это так медленно, что Калебу казалось, он и сам ощутил тяжесть металлической ручки. Тумба поддалась не сразу, отворяясь со скрежетом. Узловатые пальцы вытянули тканевый мешочек. Он повертел его в руках. Подошел ближе, опаляя едким дыханием.

Калеб поднялся с табуретки.

– Что это?

– Макни острие в пепел. Только бей наверняка. И, может быть, оно отступит на какое-то время.

Дни летели в каком-то лихорадочном ритме. Каждый вечер, после того как Элинор, все более отстраненная и молчаливая, уходила к себе, он спускался в погреб. Там, при свете коптилки, он точил старый топор. Лезвие должно было стать идеально острым.

И все это время он следил. Украдкой. Из-за занавесок, из-за угла сарая. Видел, как Амасия движется по городку – неторопливо, вездесуще, и каждый его жест, улыбка казались Калебу теперь жуткой пародией на человечность. Он улыбался людям, держал их за руки. Утешал. Лгал.

И вот фигура, наконец, скользнула за последние дома и исчезла в направлении леса. Сердце Калеба качнулось в груди. Пришло время.

Он вышел из дома не сразу, выждав несколько минут. Он не мог позволить себе быть замеченным, обманутым снова. На плечах был вес надежды. В руках – топор, а на нем белесый налет пепла.

Лес в этот раз встретил его напряженным ожиданием. Воздух был вязким, влажным, как перед грозой. Калеб шел не по тропе, а параллельно ей, продираясь через подлесок.

Впереди, сквозь деревья, мелькнуло движение. Амасия шел уверенно, будто направлялся в свою гостиную. Калеб сжал рукоять топора, отстав на сотню шагов, прежде чем выйти на поляну.

В ее центре, залитой бледным светом, стоял на коленях Амасия. Темные одежды сливались с тенями. Он не молился. Из его полуоткрытых губ лилось низкое, монотонное гудение, от которого закладывало уши. Он копался в земле. Вокруг стволы деревьев были обвязаны желтыми лентами. У его ног были расставлены странные таблички с цифрами. Все это походило на жуткий ритуал.

Рядом, недвижимый, как изваяние, сидел черный кот. Спина была выгнута, голова вывернута в сторону хвоста. Из оскаленной пасти зверя тонкой, непрерывной струйкой стекала черная, маслянистая субстанция.

– Я знал, что ты придешь, Калеб, – раздался спокойный, бархатный голос. Он звучал так, будто они встретились на дружеской прогулке. – Твое упорство достойно лучшего применения.

Калеб поднял оружие. Топорище тускло блеснуло. Только тогда человек напротив медленно повернулся. Это был уже не Амасия. Его черты казались размытыми, лицо – маска, под которой что-то шевелилось. В глазах, таких же спокойных и глубоких, не было ни капли человечности.

– Она уже почти готова, – сказало существо голосом пастора, с глубокой, трепетной нежностью. – Ты думаешь, я забрал ее у тебя? – Амасия мягко улыбнулся. – Ты забрал ее у себя сам. Оставил тонуть в море горя, пока сам закапывался в муке. Я лишь подал руку. То, что ты видишь сейчас в ее глазах… это не мое влияние. Это – покой. Покой от тебя. Ответь,