Октаверум. Сборник хоррор рассказов - Настя Полос

Взгляд споткнулся о яркое пятно у воды, метрах в ста. Это он… – Он?! – Его летняя майка? Джонас стоит у самого обрыва, пытаясь там что-то разглядеть.

– Джонас! – кричит Калеб, но звук тонет в порыве ветра.

Мальчик оборачивается. Лицо не испуганно, а удивленно. Его озаряет улыбка, стоит увидеть отца. Поднимает руку, чтобы помахать.

И оступается. Все, что успел увидеть Калеб, – красное пятно, падающее с выступа.

Ни крика. Ни всплеска. Тихий вздох воды, принимающей его. Калеб уже ныряет. Ледяная шуга обжигает кожу, одежда мгновенно тяжелеет. Мужчина тянется, разгребая мутную жижу. Ногу сводит судорогой. Грязь забивается под веки, режет. Во рту тошнотворный вкус болотистой, застоявшейся падали, но ему плевать. Он видит только холодную тьму. Руки натыкаются на скользкие коряги, водоросли. За каждую палку хватается со жгучей надеждой.

Пожалуйста.

Слишком больно. Под ребрами. Тело сжимается, выпустив последние пузыри воздуха, и рот наполняет горькая жидкость, хлынувшая в образовавшуюся пустоту. Перед глазами темнеет уже не от мути.

Вверх, как можно быстрее, только чтобы схватить воздуха, и в этот миг видит его. Совсем близко. Сквозь толщу воды проступает бледное, уже успокаивающееся лицо. Остекленевшие глаза смотрят в небо. Мальчик медленно, как подвязанный, уходит все ниже.

Калеб делает отчаянный рывок, тянется, пальцы сводит судорогой от холода. Он почти касается пряди волос, таких нежных…

Воздух вышел из его легких стоном. Мужчина лежал на спине, вцепившись в простыню онемевшими пальцами. В груди пылал огонь, словно он и правда только что вынырнул из-под воды. По вискам стекал холодный пот, смешиваясь с влагой на ресницах.

Калеб всхлипнул, кусая губу до крови. Задержал дыхание, вслушиваясь. Ветка старой яблони била в окно. Тук. Тук. Тук. Тук. Громче, чем его сердце. Ветер загонял под оконную раму свои щупальца. Они со свистом проникали внутрь спальни, касаясь голых ступней.

Рядом, за стеной, было тихо. Элинор не проснулась. Его кошмары стали для нее привычным делом.

Калеб сбросил одеяло, сел на край кровати, уронив лицо в ладони. Зубы клацали, не попадая друг на друга. Плечи ссутулились. Он провел рукой по щекам, пытаясь стереть с них воду. Снова там. Всегда там. Каждую ночь его разум возвращается на тот берег, чтобы прожить все снова. И снова. И снова. СНОВА.

Он подошел к окну, прислонил лоб к прохладному стеклу. Ночь была глухой, непроглядной. Ни огонька, ни звука. Даже собаки притихли, подавленные тем же молчанием, что и он сам.

И в этой абсолютной, звенящей тишине он чувствовал это с новой силой. То, что ворочалось под кожей. Скользило по венам, поднимало со дна самую глухую муть. Физическое ощущение холода, который шел изнутри. В то утро в него проникла боль и навсегда осталась в костях, срастаясь с ними так тесно, что Калеб уже не помнил… А как было раньше?

– Папа? – Дощатый пол второго этажа заскрипел. Калеб лишь сильнее сжал кулаки, ложась обратно в кровать. Знал, что его там нет. И никогда не будет. – Папа, мне страшно…

– Я схожу с ума. – Тяжелый вздох слетел с губ. Так думать было проще, чем признать – он просто не может жить с этим. Мужчина дернулся всем телом, прежде чем сознание отключилось.

Калеб проснулся от тяжести. Веки были ватными, под них насыпало песка, и несколько секунд он просто лежал, уставившись в потолок, пытаясь разделить остатки ночи и давящую реальность. В спальне воздух пропах старой древесиной и плесенью, что копилась под самой крышей у окна.

Сверху донесся глухой стук, за ним – короткий шорох.

Калеб замер. Сердце, только что бившееся лениво и тяжело, сорвалось с места, заколотившись где-то в горле.

Разумом он понимал: это мыши на чердаке, осыпающаяся черепица, сквозняк. Но тело не слушало.

Деревянные ступени лестницы прогибались под его весом. Каждая секунда растягивалась. Рука на щеколде сжалась, прежде чем с силой толкнуть дверь вперед.

Комната была такой же, как и всегда. Застывшей. Луч утреннего солнца пробивался сквозь щель в ставнях, освещая парящие в воздухе пылинки. Игрушки аккуратно стояли на подоконнике, книги замерли на полках, маленькая кроватка, застеленная белым покрывалом из овчины. Посреди этого идеального, мертвого порядка, на полу у старого шкафа, лежала маленькая деревянная тележка – любимая игрушка Джонаса.

Калеб медленно подошел, опустился на корточки. Колени хрустнули. Протянул руку, ощущая пальцами отполированную временем и детскими ладонями поверхность. Поднял. Одно из колесиков медленно, тихо повернулось. Раз. Два. И замерло.

Наконец, он встал. С нежностью, которую боялся проявлять к живым, поставил тележку на место. Выровнял, развернув фасадом к комнате.

– Элинор? – позвал он, спускаясь вниз. Тишина.

На кухне никого не было. Чайник остыл. Его тарелка и кружка стояли сухими и чистыми. Ее – нет. Она ушла, не дождавшись, не разбудив. Он приготовил себе простой завтрак – кусок вчерашнего хлеба, немного сыра, оковалок мяса. Ел, стоя у окна, глядя на живущий мир. Язык медленно ворочался, не ощущая вкуса. Мухи назойливо липли к еде, лицу и рукам, но он был слишком уставшим после ночи, чтобы их гонять.

С улицы к его сознанию пробивалось оживление. Калеб отставил тарелку, почувствовав странное облегчение оттого, что можно вырваться на улицу, где не пахло прогорклым жиром.

Привыкший к утренней тишине и отчужденным взглядам пекарь на мгновение растерялся от оживления, царившего сразу за поворотом. Толпа теснилась на площади у старого храма, стены которого потемнели от времени и дождей.

Он продвигался, стараясь быть менее заметным, плотность людей заставила его лавировать, жаться к стенам домов. Доносились обрывки фраз: «…говорили, из-за холмов…», «…всего с одной котомой2…», «…ну наконец…».

Человек в простом плаще стоял на ступеньку выше остальных. Его лицо было худощавым, с резкими чертами, а волосы – темными, с проседью на висках. Его голос, тихий, но отчетливый, каким-то образом прорезал общий шум. К нему тянули руки, и он обнимал их своими ладонями, говоря с каждым обращающимся.

Старая миссис Харроу утирала уголком шали глаза:

– Мы уж и не надеялись, отец Амасия! Полгода как миром управляемся, а с каждым днем все холоднее. Теперь хоть надежда появится. Порядок наведете.

– Порядок начинается в сердце, сестра моя, – мягко ответил пастор. – Свету всегда легче пробиться, когда его ждут.

Взгляд Калеба, блуждавший по толпе, наткнулся на знакомый профиль. Элинор. Она стояла чуть в стороне, прислонившись к старому вязу, и не сводила глаз с пастора. На ее лице… Калеб замер. На ее лице не было ставшей обыденностью пустоты. Брови чуть сведены, губы приоткрыты. Во всей позе, в наклоне головы читалось внимание. Таким он не видел ее с тех самых пор.

Упавший в груди камень на мгновение показался легче. Он глубоко вдохнул. Если она способна на это – на интерес, внимание к чему-то внешнему – значит, не все потеряно. Значит, та дверь, что захлопнулась между ними, может быть… еще приоткроется. Может быть, он сможет ей помочь. А она снова услышит.

Он продолжал смотреть на жену, губы которой тронула улыбка, а потом его взгляд вернулся к пастору. Их глаза встретились.

Взгляд Амасии был спокойным, глубоким, как вода в лесном озере. Он не выражал ни любопытства, ни осуждения. Просто смотрел. Видел Калеба, стоящего на окраине толпы, его усталое лицо и, казалось, ту свежую надежду, что только зародилась в груди. Пастор задержал на нем свой взгляд, а потом также плавно перевел его обратно на старуху Харроу.

Все это время Калеб подковыривал кожу под ногтем, пока лицо не скривилось от укола боли. Наконец, он посмотрел на руки, стоило Амасии переключиться на других. В бороздках больших пальцев скопилась грязь, а под левым и вовсе что-то застряло. Калеб отломал