Инопланетные ужасы - Тим Каррэн

Их было слишком много. Может, вы и не могли их видеть, но вы могли их слышать - это жужжание, свистящий шум, который они издавали, словно саранча, обрушивающаяся на поле. Это заставляло мою кожу ползти. Этот звук проникал в голову, эхом отражался там, пока не хотелось закричать. И казалось, он доносился отовсюду: спереди, сзади, слева, справа, сверху. Боже милостивый.

Я вызвал корабль, запрашивая подкрепление, но канал был мертв.

Я повел Курц вперед, или, может быть, она вела меня, и мы вошли в ворота склада. Мы попали в приемную, полную столов и множества разбросанных повсюду куч пепла. Я видел следы ботинок Пеначека и Куперли. Снаружи мы снова услышали этот грохот движения, когда фигуры вернулись. Курц направилась в коридор, и я был прямо за ней. Я обернулся и увидел...

Я не уверен, что именно я видел.

На одну безумную секунду мне показалось, что в дверях стоит жаба, застывшая от неподвижности в моих лучах. Примерно так. Отвратительная и раздутая, круглотелая тварь с бугристой бледно-зеленой плотью, пронизанной пульсирующими синими прожилками. У нее были длинные, тонкие, как палки, конечности, выглядевшие странно атрофированными, короткие ноги и почти коническая голова с тремя глазами, такими же желтыми и яркими, как полная луна. То, что я принял за длинные струящиеся изумрудно-зеленые волосы, на самом деле было сборищем извивающихся червеобразных волокон. Возможно, сенсорные органы.

Затем она исчезла.

Кажется, я закричал. Я знал, что они там были, но увидеть одного во плоти... Ужасно. Это пробудило во мне атавистический страх, первобытное отвращение. Чистое омерзение, как при виде какого-то крупного, чудовищно разжиревшего паука, вставшего на две ноги. Что-то внутри подсказывало мне убить их, убить всех.

- Это был один из них, - сказал я Курц, которая стояла и смотрела на меня.

Она отошла от коридора, сверяясь со сканером.

- Он не работает... сдох, - сказала она. - Может, пепел, может, я его задела... о, Господи, Стерлинг, что нам делать?

И, возможно, мы могли бы разработать какой-нибудь план, вроде убираться отсюда прямо сейчас, но все происходило слишком быстро. Из коридора вывалилась фигура, и по размеру я сразу понял, что это Пеначек. Он был крупным парнем. Проблема была в том, что было мало что видно. Семь или восемь тварей висели на нем, как клещи на брюхе собаки, раздувшиеся до размеров пляжных мячей. Один из шлемовых фонарей Пеначека был погашен, другой был поврежден и тускло светился, отбрасывая пляшущие, качающиеся тени, пока он боролся, извивался и бросался на стены, чтобы сбросить их.

Мы с Курц стояли, глупо и совершенно беспомощно, скованные каким-то инстинктивным отвращением к этим тварям. В руках у нас были пульсеры, но мы не решались стрелять, боясь попасть в Пеначека, и мы не врывались и не снимали их, потому что... потому что я не думаю, что мы смогли бы прикоснуться к этим ужасам.

Смотровое стекло Пеначека было покрыто сетью зигзагообразных трещин, и слышно было, как он кричит и кричит, когда на него прыгали все новые. От него валил пар шипящими струями. Тут я понял, что они прожигают его скафандр. Он бросился в дверной проем, и двое из них... лопнули. Как гнилые, сочные виноградины, они взорвались дождем зеленоватой жидкости. Пеначека окатило тем, что текло внутри них, и вскоре он превратился в дымящуюся, шипящую массу, когда еще больше тварей набросились на него, высасывая его этими ужасающими присасывающимися ртами... растворяя его, как мясо в кислотной ванне.

Скафандры были настоящим чудом техники: самогерметизирующиеся, устойчивые к радиации и химикатам. Термостойкие. В них даже была медицинская наносистема для лечения всего: от порезов до переломов. Но против этих тварей скафандры были бесполезны.

Я уловил последний мучительный взгляд на искаженное лицо Пеначека, прижатое к смотровому стеклу, с широко открытым, вопящим ртом. Я услышал его сдавленный, безумный вопль, пронзивший меня насквозь:

- О, Иисус, о, Христос, я чувствую их, я чувствую их, Стерлинг, убей меня, ради Бога, убей меня...

Мы с Курц открыли огонь одновременно, и к тому моменту Пеначек, этот бедный ублюдок, был обугленной, отслаивающейся массой, дергающейся на земле, все еще живой, окутанный этими раздутыми маленькими телами. Одна из тварей повернулась и посмотрела на нас, открыв рот, и я увидел, что он примерно овальный, как пасть миноги, и усеян десятками и десятками крошечных крючковатых зубов. Затем импульсы пульсера ударили по ним, вскипятив их и Пеначека в искореженную, пылающую массу.

Мы с Курц попытались выйти обратно на улицы.

Не вышло.

Они входили через дверной проем - армия тучных, резиновых тел, катящихся, прыгающих и скачущих, как кузнечики. Они влетали через окна. Они скользили по стенам, потолку, полу, издавая этот ужасный свистящий звук. Мы побежали обратно по коридору, расстреливая пятерых или шестерых с нашего пути. Мы выбили окно и вывалились в аллею. Они были повсюду снаружи - город кишел ими, как оспой. Крыши, дверные проемы, ниши, переулки - да, везде, сотни, тысячи этих светящихся желтых глаз, сбивающихся в кучу и разбегающихся, когда наши фонари касались их. Но что было хуже, что действительно разрывало мой разум, как сырую, ноющую рану, так это то, что они были и в небе. Они прыгали, парили и опускались обратно на нас, как дирижабли. Должно быть, у них были какие-то странные газовые пузыри, которые делали их легче воздуха.

И я знал, я наконец понял - они пришли с неба.

Потому что даже в тот момент все новые и новые спускались вниз, словно перья на ветру. Черное небо становилось еще чернее от их множества, мерзкое сборище, растекающееся, как стая кошмарных птиц.

Что мы сделали?

Мы побежали. Мы спотыкались. Мы цеплялись друг за друга, пока твари расступались перед нами, как Красное море, их ряды смыкались, но терпеливо, так невероятно терпеливо. Они были сверху, сзади и спереди. Наши фонари показывали нам то, что мы никогда не должны были видеть в здравом мире. Их число росло с каждой минутой. Они падали с неба, отскакивали от земли и взмывали в воздух, прыгали, скакали и зависали, словно накачанные гелием. Это было похоже на то, как если бы вы попали в косяк глубоководных медуз. Когда они поднимались, они надувались, когда падали - сдувались. Как кальмары, - подумал я, - и воздух был их морем.

Они начали становиться смелее, натыкаться на нас, бить сверху, но не атаковать. Пока не сейчас. Мир был шумной и