Хтонь за околицей - Саша Бакушкина

Мать Павла вообще не приехала. Только сказала по телефону: «Ты там сам как-нибудь разберись, сынок. Дед упрямился, не хотел подписывать ничего, а теперь все и без него в управлении решат».

Вот он и разбирался, стоя у раскрытого шкафа и перебирая ветхие бумаги. Они, как и весь дом, пропахли махоркой, сушеной мятой, печной золой и чем-то торфяным, будто само болото просочилось сквозь стены. Павел складывал документы в две стопки: что пригодится для оформления на дом, а что можно выбросить.

Возня с бумагами утомила, голова гудела, и он подошел к окну. За стеклом уже начинало темнеть. В этих краях вечер наступал рано, первые звезды уже проклюнулись на востоке. Там, где кончался заросший травой участок, начиналось болото.

– Багна, – вдруг всплыло в голове у мужчины. Так называл болото дед, и слышалось в этом слове что-то древнее, вязкое, опасное.

А следом пришло и другое воспоминание. Как он вместе с дедом стоял на берегу. Солнце уже садилось, а болотная вода казалась черной как чернила. Дед взял его за руку мозолистыми пальцами и сказал: «Запомни, унучак, это место. Его зовут Багна».

Пашка тогда спросил: «А почему так?» Дед ответил: «Потому что это его имя, живое оно, наше болото. Слышишь, как дышит, га?» Пашка прислушался, но ничего не услышал, только почувствовал, как ветер зашевелил лозу. А дед улыбнулся и сказал: «Ну ничего, потом научишься».

Но Пашка так и не научился…

Он передернул плечами, достал сигарету и вышел на крыльцо. На улице было необычайно тихо: деревенские ложились рано, а собаки уже успели попрятаться в будки. Только где-то в камышах лениво перекликались лягушки. Павел прикурил и глубоко затянулся, глядя в темноту.

Вдалеке что-то моргнуло – яркий лучик света загорелся над водой. Не костер, не фонарик, не светлячок (да и какие светлячки осенью?), а просто маленький огонек, который завис в воздухе и смотрел прямо на него.

Павел замер с сигаретой у рта, вглядываясь и пытаясь разглядеть источник света.

«Как странно», – подумал он.

А огонек, словно испугавшись, еще раз моргнул. И погас.

* * *

За три года до этого Михась впервые увидел свет на болоте.

Он тогда еще не совсем потерял зрение: различал день и ночь, видел размытые силуэты, мог сам наколоть дрова, на ощупь вытянув поленья из дровницы. Но мир уже стал другим – не черным, а серым, который вот-вот затухнет как спичка, оставив старика в кромешной тьме.

Врачи в районной больнице сказали: «Катаракта, дед, операцию вам делать нужно, а то ослепнете». Но денег у Михася не было. Пенсия маленькая, а операция вон какая дорогая. Дочь могла бы помочь, но он не стал ее просить. Ей самой, поди, непросто, внука поднимать надо, да и не хотел он быть у нее в долгу. Вот и уехал Михась обратно в свою хату, наплевав на увещевания докторов.

Но перед тем как зрение угасло окончательно, он кое-что сделал. Целыми днями ходил по болоту с карандашом и бумагой, зарисовывал каждую птицу, каждое растение, записывал названия, где какое гнездо, где чья нора. Соседи только головами качали: «Михась, ты ученый или дурны? На болоте невесть кто водится, пропасть недалеко, а ты по трясине ходишь. Да и кому твои бумажки сдались?» Но он продолжал свою работу. Не пригодится ему, так, может, внуку, если когда-то приедет.

И пока другие боялись, что болото затянет, утопит, не отпустит, старик слушал его, по ночам сидя на крыльце. Оно дышало всегда – то всхлипывало, то вздыхало, то шепталось тысячей голосов, в которых Михась научился различать птиц, зверей и просто воду. Он знал, что весной багна просыпается, летом цветет, осенью тяжелеет, а зимой замирает, но не умирает – ждет прилета птиц и головастиков, что выползут из торфяной грязи и поползут греться на солнце. Эти ночи были его утешением: пока мир вокруг становился все темнее, болото оставалось живым и знакомым. Оно не требовало зрения, только слуха и терпения.

В ту ночь он уже собирался заходить в хату, потянулся к двери, нащупал скобу, когда заметил свет. Глаза его почти ничего не различали, но яркое пятно над водой старик увидеть мог. Огонек горел там, где раньше была только чернота, и Михась замер, не понимая, что это.

– Хто там? – крикнул старик.

Никто не ответил. Огонек не двигался.

Михась постоял, вглядываясь в серую муть, и пошел в хату. Зачем-то закрыл дверь на крючок. А вот зачем? Сам не знал. Если тот, кто светит, захочет войти, крючок его не остановит.

Наутро старик подумал, что это все были шутки его больного зрения. Но следующей ночью огонек загорелся снова. В этот раз ближе шагов на десять. Михась почувствовал это кожей, от огонька словно тепло пошло. И запах. До этого на болоте пахло тиной и подгнившей землей, а теперь добавилось что-то еще. Так пахнет лоза, если сломать ее у самой земли, – горьким соком и чем-то сладковатым.

– Чего тебе надо? – крикнул Михась.

Огонек только медленно мигнул один раз.

– Э, чорт, – беззлобно выругался старик и полез в карман за кисетом.

Первые ночи он ждал огонек с тревогой и не сразу выходил на крыльцо. Но через неделю перестал бояться этого странного света. Он даже разговаривать с ним начал. Сначала просто так, бывало, буркнет под нос в пустоту: «Холодно сення», «Сахару пора б закупиться в автолавке, а я все тяну». Потом – уже обращаясь к самому огоньку: «Слышишь меня, га?» А он моргнет в ответ – и на душе у старика спокойнее, будто и вправду кто-то слушает и отвечает.

Однажды, когда стемнело особенно рано, Михась вынес миску с молоком. Поставил на берег и произнес:

– Ешь, если хочешь. Теплое еще.

Он сам не знал, зачем решил угостить огонек, но что-то подсказывало: так надо.

Утром Михась нашарил миску, провел рукой по дну и нащупал что-то маленькое, круглое, влажное. Он поднес находку к носу, понюхал, а потом осторожно закинул в рот.

– Ну и ну, – цокнул языком он. – Я думал, ты животина нейкая, а ты журавины носишь.

В деревне про его ночного соседа никто не знал, да и не стоило им знать. Люди болота боятся, а уж если там взаправду кто-то живет, то и подавно. Михась помнил старые истории –