Хтонь за околицей - Саша Бакушкина

только покачал головой. Куда осушать? Нашлись же все! А соседка не останавливалась и побежала дальше делиться новостями. Старик вернулся в дом, заглянул в коробку за печкой. Птенец трепыхнулся и забил крыльями.

– Ну што, – осторожно погладил теплые перышки Михась, чувствуя, как под пальцами бьется маленькое сердце. – Выжил? Повезло тебе.

Птенец радостно крякнул в ответ…

С тех пор многое изменилось.

Мальчишки больше не совались на болото – видно, усвоили урок. А по деревне продолжали ходить разные слухи: кто-то говорил, что их водил леший, а кто-то считал, что они просто заблудились. Но Михась понял, что вывел иx тот самый огонек. Значит, тот, кто светил по ночам, вовсе не был злым. И за это он хотел его отблагодарить.

«Позову его в хату, – решил старик. – Скажу спасибо – за мальчишек, за клюкву. Только как позвать, чтоб не напугать?»

И однажды ночью, когда огонь в печи догорел, Михась поднялся, отодвинул засов и приоткрыл дверь. Постоял, собираясь с духом, и крикнул:

– Заходь! Не бойся. Все равно я ничего не вижу.

Тишина за дверью была такой густой, что казалось, будто ее можно потрогать. А потом послышались шаги – мелкие, легкие, почти бесшумные, словно кто-то маленький крался по ступенькам. Воздух в хате наполнился запахом сорванной лозы. A еще чем-то живым, уютным, что никак не вязалось с образом болотной нежити. Михась заметил в полумраке силуэт и слабое свечение – ровный золотистый свет горел на том месте, где у человека должны быть глаза, и он понял, что это и есть тот самый огонек, который он видел на болоте. Сердце у старика забилось в горле от страха, но он не отступил, а лишь указал рукой на лавку:

– Садись. Или хочешь на печь? Только растоплась.

Незнакомец присел на лавку, а затем раздался хриплый скрипучий голос – как будто ветром качнуло старую лозу:

– Сов-сем… не ви-ди-шь?

– Так, только пятна да свет, – кивнул Михась. – Глаза совсем отказали.

– И… ты не бои-шь-ся?

– Ну… хотел б ты меня съесть, уже давно б съел. А ты молоко пьешь и ягоды носишь. Видать, добры ты.

Незнакомец шелохнулся и зашоркал свисающими с лавки ногами по полу.

– Ме-ня все боя-тся, – в голосе его слышалось искреннее удивление, будто он сам только сейчас понял, как это долго длилось. – Как уви-дят – кри-чат, кам-ни ки-да-ют, убе-га-ют. А ты…

– А я слепой, – усмехнулся Михась. – Повезло тебе.

Существо раскатисто засмеялось и ухнуло, как болотная сова.

– И спасибо тебе за тех детей…

– Я их не тро-гал, – резко и почти обиженно отрезал гость. – Как уз-нал, сра-зу вы-вел. Я не та-кой, как про ме-ня ду-мают.

– Знаю, – мягко произнес старик, словно извиняясь. – За это и спасибо.

Он замолчал, немного побаиваясь, но потом решился:

– Как тебя зовут?

– Не зна-ю. Ни-кто не назы-вал.

– Лозовик? Или багняник? – Старик почесал бороду и задумался. – Только это не имя, а прозвище. А любому, хто живе, должно быть имя. – Слушай, – пришло ему в голову, – ты же ночью мне свет приносишь. Буду звать тебя Светло, га?

– Зо-ви, – прохрипело существо. Потом тихо добавило, почти шепотом: – Мне нра-ви-тся.

Они разом замолчали, но тишина уже не была неловкой, а какой-то теплой, домашней. И Михась вдруг спохватился: «Что ж это я, стары дурень? Гостю даже питья не предложу». Он нашарил на столе кружку, налил из молочника парного молока и осторожно подвинул в сторону существа. Светло осторожно придвинулся к кружке и отхлебнул.

– А расскажи про себя, – спросил Михась, и в голосе его уже не было ни робости, ни опаски, а только любопытство, какое бывает между старыми добрыми соседями. – Откуда ты взялся?

– Не по-мню, – ответил Светло, и голос его звучал глухо, будто где-то далеко в глубине он пытался откопать старые воспоминания. – Сколь-ко себя знаю, все-гда здесь жил. Это уже лю-ди потом при-шли.

– И што, они тебя, как я, увидели?

– Да, – вдался Светло в далекие воспоминания. Голос его становился все чище, яснее и глубже, будто говорила не одна маленькая сущность, а вся вода в Ислочи, весь мох и все корни болота разом обрели голос. – Остав-ля-ли у во-ды пше-ницу или мед. Я им по-могал – пока-зывал, где искать ягоды, приводил рыбу к берегу, от беды обе-регал. Жили ря-дом и не мешали друг другу. А затем пришли другие, – продолжил он, и в голосе появилась горечь. – Стали говорить, что я нечистый, что от меня беда одна и что болото мое – гиблое место. Начали ставить кресты по краям берега и читать молитвы, чтобы я ушел…

Михась почувствовал, как маленькие ручки Светло сжались в кулаки.

– Так я и научился прятаться. И остался совсем один.

– Совсем один? – в голосе Михася послышались и жалость, и гнев на тех, кто забыл это маленькое светящееся существо, кто заставил его веками прятаться в лозе и бояться каждого шороха. По спине старика побежали мурашки, но не от страха, а оттого, что он вдруг понял: все эти годы его болото дышало о боли и одиночестве.

Оно не было опасным – никогда, просто люди боятся того, чего не понимают. Перед ним сидел не враг, а просто уставшее создание, которое впервые за сотни лет встретило того, кто не отшатнулся, а захотел узнать его поближе.

– Один, – выдохнул Светло. – Но я привык. Главное, чтобы болото мое не трогали и зверей.

Он помолчал, а потом тихо, почти шепотом спросил:

– А ты? Почему ты один? Где твои люди?

Михась вздохнул, теребя край рубахи. Ему вдруг захотелось все рассказать…

– Эх, Светло, – вздохнул он. – Была у меня дочка…

И он принялся говорить о том, как она уехала в город еще в восьмидесятых, молоденькая, глазастая и полная надежд. Вышла замуж, родила сына, развелась и закрутилась в той чужой, быстрой жизни, где главное – работа и деньги, чтобы все было как у людей. Раз она и Михася звала переехать, но как-то неуверенно, словно из вежливости, будто сама боялась, что он согласится. А он и отказался – не потому, что не хотел быть рядом, а потому, что боялся почувствовать себя в городе лишним, думал, что она будет стыдиться его – старого, с деревенским говором. И что внук его, Пашка, вырастет и, возможно, даже и не поймет его белорусскую «трасянку».

Светло слушал не перебивая, и в его молчании было что-то такое, что заставляло старика говорить дальше, открывать то, что продолжило бы тяжелым грузом лежать на душе, если бы не их встреча.

Михась не винил дочь, жизнь в