Хтонь за околицей - Саша Бакушкина

Его бы отправили к психиатру. А ведь все, что бабка ему рассказывала, оказалось правдой. Он сам, слепой старик, сидел с духом болота. Но кто ж теперь в это поверит? Кому нужны эти сказки, когда ждут удобные квартиры?

Он вернулся домой злой, уставший и разбитый. На крыльце кто-то зашевелился, и старик понял, что это Светло заждался его с новостями.

– Не вышло, – сказал Михась, садясь рядом с существом. – Глухие они. Слышать ничего не хотят, да и видеть тоже.

– Да они никогда не видели, – с грустью ответил Светло. – Только ты и видишь.

– Не дуры, я же слепой.

Они оба притихли, и болото затихло вместе с ними, будто почуяло, какая гроза над ним собирается, и затаилось в испуге.

А затем Светло громко произнес, полоснув тишину как ножом:

– Я пойду!

– Куда?!

– К ним. Пусть увидят, что у болота есть хозяин! Может, тогда не тронут.

– Нет, – отрезал Михась. – Забьют тебя или поймают и повезут в город показывать як чудо. В клетку посадят. Не пойдешь.

Но Светло не послушался, рванулся с крыльца на улицу. Михась ринулся вслед за ним, чуть не падая, но успел ухватиться за край лохмотьев, потянул к себе и обхватил щуплое сухое тело.

– Не смей. – У Михася защипало в глазах. – Не смей, слышишь? Мы справимся. Я нешта придумаю.

Светло не сопротивлялся, только замер от этого теплого и непривычного ему до сих пор объятия. И свет его стал тусклее – то ли от обиды, то ли от горьких дум.

– Хо-ро-шо. – Его плечи вдруг разом обмякли, а голос вновь стал прерываться. – Не пой-ду.

С его словами тяжесть, тягучая, как болотная жижа, опустилась на сердце старика: если осушат болото, Светло перестанет быть. Его кожа покроется волдырями, он захрипит, как рыба на песке, лишившись воды, и ветер уже не сможет пошевелить лозой, ведь лоза – это его пальцы, а они будут сломаны. И никто не вспомнит, что здесь на болоте жила душа…

Через пару дней после того разговора старик слег. То ли от невеселых дум, то ли от весеннего дождя, что застал его на полпути к сельсовету, промочил ноги и продул до костей.

Он думал, что отлежится, но кашель только усиливался, дыхание стало трудным, в груди хрипело. Соседка, тетя Вера, забежала и ахнула: «Михась, у тебя ж воспаление! Давай я хуткую вызову». Но он лишь рукой махнул: не надо, в деревню все одно ее днем с огнем не дозовешься. «А в райцентре бы уже давно полечили, – вздохнула тетя Вера. – Ну ничего, скоро все переедем». Эти слова сломали Михася сильнее болезни: все вокруг радовались тому, от чего у него самого сердце разрывалось… Значит, все решено. Боялся он теперь уже не столько хвори, сколько, что Светло без него что удумает и выйдет-таки к людям.

А Светло теперь жил в хате постоянно. То сидел на печке, то ложился рядом с кроватью на пол, чтобы Михась чувствовал, что он здесь.

– Ничего, – сказал как-то Михась, откашлявшись. – Скоро я встану. В райцентр пойду…

Он говорил бодро, но Светло, казалось, не верил. Только посмотрел своим глазом пристально и громко вздохнул.

– Правда поправишься?

– А то! – Михась попытался улыбнуться. – Нам еще багну спасать. А это так, хворь нейкая. Што мне сделается…

– Я видел, как на болоте умирали птицы, Михась. Они садились на кочки, тяжело дыша, а потом опускали свои крылья и затихали навсегда. И лоси ко мне приходили – старые и больные. Ложились у самой воды и ждали, а потом встать уже не могли.

Михась отвернулся к стене.

– Я не лось, – сказал он с обидой. – И не птушка. Я человек. Я справлюсь.

Но сам знал, что не справляется. Чувствовал, как с каждым днем сил становится меньше, как сердце бьется все глуше, как будто оно устало даже стучать. Он понимал: его время пришло. Ему не было больно или страшно, просто усталость была такая, что сил ни на что не оставалось.

Однако перед тем как окончательно сдаться, он попросил тетю Веру, которая заглянула проведать его в очередной раз, отправить телеграмму в город.

– Кому? – удивилась она.

– Пашке. Внуку моему. Напиши: «Приезжай, дед зовет. Дело есть важное».

Тетя Вера хотела спросить, какое такое дело могло быть у больного слепого старика, но посмотрела на его осунувшееся бледное лицо и не стала. Только вздохнула и ушла, пообещав все сделать.

Михась знал, что Пашка может и не приехать, но он должен был попытаться напоследок.

– Светло, – позвал старик чуть слышно.

– А?

– Держи.

Михась разжал кулак. На ладони лежал тот самый камень, теплый, гладкий, который Светло подарил ему год назад.

– Возьми. Я тебя так помнить буду.

– Не могу, – замотал руками Светло. – Он твой, чтобы тебе не холодно было.

– Мне ужо не надо. А тебе он напомнит обо мне.

Светло нехотя взял камень и спрятал в свою лохматую бороду.

– И еще… У меня в шкафу папка лежит. Та самая, где я все записал о багне. Мой Пашка когда приедет, ты ему отдай… – Михась перевел дыхание. – Он не даст багну погубить. Поймет, что она живая. Что там… ты.

– Передам, – сипло ответил Светло. – Только ты не уходи.

– Устал я, Светло, – прошептал Михась. – Отдохнуть мне надо.

– А как же я? Я же опять один останусь!

– Не один. – Михась слабо улыбнулся. – Унук приедет. Ты ему… свети. Как мне светил. И не бойся. Пашка хороший.

Старик почувствовал, как маленькая холодная рука Светло легла на его ладонь и едва сжала пальцы, как сжимают руку перед расставанием, когда не хватает слов.

– Спасибо тебе за все. За молоко и за имя. За то, что не прогнал, – проклокотало существо.

Михась усмехнулся краешком губ.

– Бывай, Светло.

– Ты не спеши, – ответил тот. – Я посижу еще.

К утру Михась умер во сне, так и не открыв глаз. Светло сидел рядом до рассвета, держал его за руку. А когда взошло солнце, лозовик тихонько вышел из хаты и побрел к болоту. У самой воды он остановился, еще раз обернулся на хату, ладошкой проведя по мокрой щеке, и шагнул в тину. Болото над ним сомкнулось, будто и не было его…

* * *

Наутро Павел собрал вещи, запер дверь и сел в машину. Но вместо того чтобы выехать на проселочную дорогу, вдруг заглушил мотор. Посмотрел на покосившийся забор, на глухие ставни, которые почернели от времени и вечной сырости. Он вздохнул, вылез из машины