Тени Штарнбергского озера - Анна Казинникова

уже не оказалось. Ни дома, ни соседского сада, ни докучливой в иные времена Хелены Фишер. Со всех сторон Леа окружал плотный туман. И мелодия звучала все громче, приближая нечто пугающее и неотвратимое. От чего невозможно укрыться.

Не стоило покидать дом сегодня так поздно. Страж становится слишком сильным в канун Белтейна. Я не сумею защитить.

Голос прозвучал прямо над ухом. Глухой, мягкий, тревожный. И знакомый. Те же интонации, что во сне, но теперь Леа точно знала, кому они принадлежат!

– Вильгельм? – отшатнулась девушка, оглядываясь по сторонам. – Это ты? Ты здесь?

Но вместо Вилли заговорил кто-то другой. Пугающе равнодушный. Его интонации порождали тот самый потусторонний животный страх, зашитый на подкорку у самых равнодушных скептиков. Страх, обращающий в правоверных даже самых рьяных атеистов.

Мне жаль твоих трудов, но время пришло. Тебе придется уступить. Сегодня, завтра или через неделю – не важно. Мы закончим нашу игру.

Леа судорожно перебирала в голове факты. Белтейн – кельтский праздник начала весны. Его до сих пор справляли на Руре; в Баварии, наверное, тоже, правда назывался он иначе: «Майские танцы». Ничего пугающего праздник в себе не нес: веселая ночь накануне первого мая, когда жгут костры, украшают деревья лентами, танцуют и поют. Обычное народное гулянье наподобие Октоберфеста. По крайней мере, Леа воспринимала его именно так.

– Да кто здесь?! – огрызнулась она. – Выходите!

У нее все еще оставалась надежда, что это Вилли пытается ее разыграть. Но, с другой стороны, он не Райнер, и вряд ли стал бы так подтрунивать над ней. Да и Райнер бы не стал.

Уходи, Леа! Немедленно уходи!

Чудно, Вилли! Еще бы знать куда!

Взгляд судорожно метался в надежде зацепиться за что-то реальное. После смерти мамы Леа часто накрывало чувство безысходности. Боль, обида и страх душили ее в прямом смысле. Тогда психолог советовала ухватить что-то реальное: звук или предмет и сконцентрироваться на нем. И сейчас, несмотря на дурацкие попытки храбриться и ругать голоса из тумана, паника подобралась слишком близко. Только вот реальности вокруг не осталось. Лишь вязкий туман, прячущий кошмары, и еще более ужасающее творение Вагнера, все громче и громче гремевшее над озером похоронным маршем.

Вперед, иди вперед. Ты там, где должна быть.

Легкое колыхание – и из плотной молочной мглы выскользнула полупрозрачная фигура молодой женщины. Тонкая, словно тростинка, сотканная из ветра и лунного света. Ее струящиеся одежды колыхались подобно белому парусу. Воздух дрожал, до неузнаваемости размывая черты. Или это просто ветер так сильно бил в лицо, что на глазах выступили слезы?

Преломляясь сквозь соленую призму, силуэт терял резкость, ускользал в область периферийного зрения, сводя с ума своей реалистичностью.

Элиза Бауэр.

– Мама! – взвизгнула Леа срывающимся голосом.

Женщина стояла посреди дороги, чуть наклонив голову, и печально улыбалась. Молодая и такая наивная. Она была ненамного старше теперешней Леа, когда уехала в свою последнюю командировку.

Леа сделала шаг. Потом другой. Она двигалась вперед, боясь, что мираж исчезнет. Даже самый суеверный человек вряд ли испугается призрака кого-то близкого, а Леа суевериями не страдала. В то мгновение в ней проснулась маленькая девочка, которая когда-то пряталась за маминым платьем и боялась темноты. Та девочка хотела лишь одного: обнять мать, вдохнуть знакомый аромат духов и спросить: «Почему ты ушла так надолго? Почему не вернулась? Почему выбрала не меня?»

Мир вокруг растворился. Страх отступил, освободив место потоку слез, так долго копившемуся внутри.

– Мама! – Леа замерла в паре метров от фигуры.

Элиза выставила перед собой ладонь и с грустной улыбкой покачала головой.

Леа, назад!

Резкий оклик Вильгельма, а следом – яркий свет, больно ударивший по глазам, и остервенелый скрип тормозов. Фары прорезали мглу, ослепили, и в то же мгновение машина влетела прямо в то место, где стояла Элиза. Воздух вспыхнул красным заревом стоп-сигналов, и фигура растаяла, как кольцо сигаретного дыма, выпущенное фокусником.

Леа вскрикнула, безнадежно заслонившись руками, но удара не последовало. Туман медленно осел на асфальт, и девушка увидела бледного, словно призрак, Райнера, ошарашенно взирающего на нее сквозь лобовое стекло кабриолета. Секунду они смотрели друг на друга в полном оцепенении. Райнер опомнился первым. Он выскочил из-за руля и бросился к девушке.

– Леа! Что ты делаешь посреди дороги?! Я же мог… – увидев ее лицо, Райнер осекся.

Она стояла неподвижно, бледная, как тень, а по щекам безостановочно текли слезы.

– Ну ты что? – тут же смягчился Райнер, обнимая Леа и мягко поглаживая по голове.

Девушка не сопротивлялась. Она уткнулась носом в его вельветовый пиджак и прошептала:

– Ты… ты видел ее? Женщину в тумане?

– Женщину? – тихо переспросил Райнер, запуская ладонь в ее волосы. – Нет, не видел. Но туман такой плотный, что… Господи, чуть не сбил тебя, глупую.

Он порывисто дышал, его руки сжимали Леа все крепче.

– Здесь была мама… Моя мама. – Она подняла заплаканное лицо. – Правда! А еще я слышала Вилли. Он хотел, чтобы я ушла. И еще один голос…

– Леа… – Райнер бережно стер слезы с ее щек и замер.

Его глаза нездорово заблестели. Так бывает у человека, выпившего на морозе стопку шнапса: он вроде и не пьян, но взгляд меняется – в нем поселяется толкающая на безумства лукавая чертинка. Иногда страх хмелит не хуже вина.

– Они говорили про Белтейн. Они хотели… – продолжала тараторить Леа, завороженно наблюдая, как зрачки Райнера темнеют, поглощая побледневшую радужку.

Бешено колотящееся сердце в один миг рухнуло в пятки. Леа судорожно вдохнула и попыталась отступить, но Райнер не позволил. Он медленно наклонился, бережно обхватил ее лицо ладонями и едва коснулся губ.

Поцелуй обжег. Вспыхнув ярким огоньком, он раскрасил щеки в цвет закатных облаков. Глотком согревающего глинтвейна разлился по телу, дурманя голову и вытесняя страх. Отличный способ купировать панику – жаль, Леа раньше об этом не знала.

Райнер быстро отстранился, всматриваясь в ее лицо, будто проверяя – не переборщил ли. Леа же машинально потянулась к нему, не желая отпускать этот внезапный источник тепла и покоя. Райнер улыбнулся и снова поцеловал ее – теперь глубже, увереннее, обжигая нежданной, но желанной страстью.

Мир вокруг исчез, закружился в урагане желаний, оставляя лишь судорожные вздохи и дрожь в руках, блуждающих по спине Райнера. Леа не помнила, когда в последний раз позволяла себе так целоваться – открыто, без оглядки, прямо посреди улицы. Да и позволяла ли вообще? Она ведь не мама и не Стаси, чтобы так легко поддаваться чувствам.

Мысль о подруге отрезвила. Леа резко