Партизан 1941. Том 2 - Петр Алмазный

проверкам. Выводили их на грань жизни и смерти и смотрели как себя поведут. Иным говорили — мол, мы вас раскололи, вы явный большевистский агент. Вследствие чего становитесь-ка к стенке. И ставили, и стреляли — поверх головы. Добивались момента истины.

А кого-то отправляли на свирепые карательные акции. Другими словами, стремились измарать в крови так, чтобы потом о прощении даже мысли не возникало. И уж, ясное дело, участие в расправах немцы старались по полной программе задокументировать, прочно привязать предателя к преступлению. Должен понимать: обратной дороги нет. Вход бесплатный, а выход — смерть.

Конечно, столь крепкие оковы надевались спецслужбами Третьего рейха на тех, с кем планировали глубокую, ценную работу в качестве будущих нелегалов. На рядовых полицаев столько времени, сил и средств не тратили. Но и этих старались «повязать кровью», бесспорно.

Вот и Горюнов — похоже, что он был из таких, повязанных. Не местный. Его прислали в один из полицейских пунктов, куда правдами и неправдами загнали нескольких местных.

— И вас тоже? — спросил я.

— Ну… да, — неохотно промямлил Павлухин.

— А его фамилия как? — кивнул я на второго, смотревшего взглядом перепуганного зверька. — Или ладно, пусть сам скажет.

— Фаддеев, — плаксиво сказал тот. — Фаддеев моя фамилия. Господин… то есть, гражданин… То есть, товарищ начальник. Прошу учесть… То есть прошу не убивать меня. То есть, нас. Мы ничего не делали плохого…

Я усмехнулся:

— Ну, сказки другому кому-нибудь рассказывайте. Плохое вы делали. Тихо! Молчать. Правду говорите. Тогда подумаю, что с вами делать.

Это их воодушевило. Не сомневаюсь, что они заговорили правду. Павлухин, точнее. Фаддеев оказался косноязычен, и я махнул на него рукой, чтобы заткнулся. А Павлухин рассказал следующее.

Горюнов решительно забрал всю власть в руки. Запугал всех. Подчиненные не смели не то, что перечить, слова сказать без его разрешения. А он организовал бизнес, если так можно сказать.

Он предложил… Или нет, «предложил» не то слово в данном случае. Он велел им стать шайкой. Продолжая числиться в полиции, они под видом партизан налетали на небольшие деревни — выбирали не ближние, а те, что подальше. Отбирали продукты, имущество — да все, что имеет хоть какую-то ценность. И так практиковали уже больше месяца. Контроля за ними практически не было.

В общем, картина была ясна. Предстояло принять решение.

Я осмотрелся.

Пока занимался допросом, ребята привели в порядок лошадей, успокоили их, а трофейные сани не без труда, но развернули в обратную сторону.

— Товарищ командир, — обратился ко мне Миша, строго соблюдая субординацию. — С мертвяками что делать будем?

— Снежные похороны, — сумрачно сострил я. — Подальше в сугроб, а там уж пусть звери и весна хоронят. Кстати, тут один…

Я шагнул у умирающему, и он в этот момент забился, захрипел в агонии — последней безнадежной попытке зацепиться за этот свет. Конечно, это было недолго. И он затих, избавив меня от необходимости исполнить смертный приговор.

Зато по двум другим надо было решать. И ребята выжидательно посмотрели на меня. Тяжесть принятия решения лежала на мне.

И я действительно задумался.

Никакой жалости к этим типам у меня не было. Самая никчемная человеческая труха. Та, у которой ни идеалов, ни убеждений. Плетутся по жизни, куда ветер подует. Подул так — занесло в шайку. Подул бы иначе — оказались бы в партизанах…

Вот это и перевесило. Я рассудил строго рационально: зачислить их в «штрафную роту» и пусть стараются искупить вину.

— Так. Этих доставим по начальству. Взять их под охрану.

И кроме того, я распределил личный состав по всем четырем саням, сформировав экипажи. Двух пленных разместили под охрану — и погнали практически без остановок, разве что ненадолго давая отдохнуть и поесть лошадям. Стало вечереть, потом темнеть. Спустилась ночь. Мы спешили и спешили, лошади измотались, мы устали сами. Рекс в какой-то момент насторожился:

«Хозяин, волчья стая неподалеку. Чую».

И в подтверждение того донесся протяжный, тоскливый волчий вой.

Вряд ли бы хищники решились напасть на нашу колонну, хотя черт его знает. Всякое могло быть. Но, видно, вожаком стаи был старый мудрый волк, взвесивший все «за» и «против» — и решивший «против».

Тем не менее, наши «лошадиные силы» этот вой подхлестнул. Кони от близости волков припустили как ошпаренные — откуда только силы взялись. Так что польза от Рексовой родни нам была.

А вот происшествий, слава Богу, больше не было. Уже глубокой ночью мы вкатили в Шарово — и надо же, на въезде нас остановила застава. Конечно, так и должно быть, но все же произвело впечатление: служба на партизанской территории налажена как часы.

Ребята были полузнакомые, из «За Родину!», однако все прошло благополучно.

— Кто из руководства поблизости? — спросил я.

— Комиссар, — был ответ. — Денисов.

Николай Семенович стал комиссаром объединенного партизанского отряда.

— Тогда срочно к нему. У нас важное донесение.

Комиссара пришлось будить, но дело того стоило. Да он и сам прекрасно все знал, поэтому, конечно, проснулся вмиг.

— Крылов! — обрадовался он нам. — Кондратьев, Лукашин! Живы, черти⁈

— Так точно, — улыбнулся я. — И здоровы. Двух пленных взяли.

— Где они?.. А, вижу. Ребята, под арест их пока, утром разберемся. А главное?

— А с главным, товарищ комиссар, надо пройти к вам.

— Ну, пошли.

И мы вдвоем прошли в кабинет Денисова, протащили туда оба сундучка. Николай Семенович запалил керосиновую лампу.

— Вот, — сказал я торжественно, предвкушая реакцию комиссара. И открыл оба сундучка.

Уж насколько был выдержан Николай Семенович, но тут и он остолбенел. Мне даже показалось, что у него готово вырваться нечто восхищенно-нецензурное, но все же он совладал с чувствами. Только молчал чересчур долго. А после молчания изрек:

— Да-а, это вам не фунт изюму… Ну что ж, надо срочно радировать. Сколько все это в пересчете на наши деньги, не знаешь? — почто один в один повторил он вопрос Лукашина.

— Даже не представляю.

— М-да. Вот и я так же… Ну, ладно. Молодцы, ребята, что сказать. Отдыхайте пока, а дальше толкач муку покажет.

Толкач показал муку вот какую.

Во-первых, Денисов немедля послал конного нарочного в Тимошкино, где находился Пашков. Во-вторых, Пашков принял точно такое же решение, что и комиссар — да ничего другого и ожидать нельзя. Срочно сообщать в Москву. Полетела шифрованная радиограмма, на которую ответ примчался практически мгновенно. Там, в