Партизан 1941. Том 2 - Петр Алмазный

Москве, были радостно ошеломлены нашей находкой — это очевидно. Из ответа явствовало, что нам надлежит ожидать спецпосланников за золотом, а факт наличия хранить в строжайшей тайне.

Вот насчет строжайшей тайны…

Самсонов строго инструктировал меня; я столь же сурово напутствовал бойцов из группы: о грузе золота никому ни слова, ни полслова! И все, конечно, клялись страшными клятвами. И конечно, деревенский телеграф уже понес информацию неведомо откуда. Теоретически никто никому ничего не говорил, практически — уже все знают. Ну, все-не все, но слухи струятся… Надо полагать, и в Москве понимали, что шило в мешке спрятать трудно. И золото следует забирать как можно скорее.

Я и здесь как-то негласно оказался в ранге советника при начальстве уже более высокого ранга: командире Пашкове и комиссаре Денисове. Это и понятно: не кто иной, как я организовал «добычу золота» — существенный, скромно так скажем, успех нашего партизанского соединения.

Поэтому я и оказался на совещании в самом узком составе: с командиром и комиссаром. Пашков объявил:

— В ближайшее время ждем гостей с Большой Земли.

И пояснил: принято решение командировать к нам высокого чина НКВД. В ранге майора. В системе званий НКВД это соответствовало комбригу, самому низшему званию высшего комсостава, в армии упраздненному. Хотя бригадного уровня политработники, военные инженеры, врачи, юристы еще по инерции оставались — их переаттестацию задержала война. Но в принципе звание между полковником и генерал-майором решили отменить. А в НКВД оно оставалось.

Вот такого «бригадного генерала» с Лубянки мы и ожидали. Должен прибыть на самолете У-2 — воздушном пролетарии, работяге, способном взлететь и сесть там, где любой другой аэроплан тех лет был не в состоянии. Детали уточнялись. Почти сутки Пашков не отходил от радиостанции — издергался, похудел. Понятное дело: на войне все меняется с каждым мгновением. И руководство пыталось решить задачу со многими неизвестными: где и когда перелететь через линию фронта, каков прогноз погоды, какова наилучшая площадка для посадки, кто будет пилотировать… Это и многое другое надо сопоставить, увязать… Двое суток без малого длились «оргвопросы». И наконец усталый, но довольный командир объявил:

— Все! Завтра летит.

Это он объявил командному составу и мне, формально к этому составу не относящемуся. Но меня на совещание пригласили.

Подробности были таковы.

Маленький биплан У-2 стартует с прифронтового аэродрома подскока днем. Погода неважная: ветер, метель. Почти нелетная. Для всех летательных аппаратов, кроме У-2. Этот способен летать почти при нулевой видимости. Риск, конечно. Вся надежда на мастерство пилота.

Местом посадки определили колхозное поле между Шарово и Тимошкино. На топографических картах оно присутствует — но карта картой, а в реальности, конечно, все опять же будет зависеть от памяти пилота и умению ориентироваться в полете.

В день прилета непогода разыгралась пуще прежнего. Прямо буран. Над равниной снежные вихри неслись как бешеные. Причем ветер был восточный, то есть для наших гостей попутный. Это пусть небольшая, но удача — экономия времени и горючего.

Командир, комиссар, еще человек десять, в том числе и я, пришли встречать на «летное поле». Рекса я не взял, незачем псу морозиться, пусть побалдеет в теплой избе. На связи мы с ним все равно были. Кентавр работал.

«Эй, дружище, как там у печки?»

«Здорово, хозяин, лучше не придумать!»

«Ну, грейся, отдыхай».

Пашков нервничал, хотя старался не подать вида. Да и все были на взводе. Нелетная погода — это и минус и плюс одновременно, неизвестно какой стороной повернется.

Я в режиме кентавра, конечно, воспринимал больше остальных. И резкий звук услыхал раньше. Еще очень слабенький, но ни с чем не спутаешь — задорное тарахтение небольшого авиационного моторчика.

Но я не стал опережать события. Через минуту услышат. И верно. Самым чутким оказался Яков Иваныч Масленкин — как и положено завхозу.

Он встрепенулся:

— Тихо, ребята! Кажись, летит?

Трескотня движка стала явно слышна.

— Летит! — счастливо подтвердил Пашков.

Но радоваться было рановато. Еще предстояла посадка в снежных вихрях, в условиях почти нулевой видимости.

«Ну, — попросил я про себя, — пусть все пройдет нормально!..»

«Все будет хорошо, хозяин», — немедля встрял Рекс, немного насмешив меня. Тем не менее, спасибо за поддержку. Так и сказал.

Самолетик, оборудованный лыжным шасси, вынырнул из-за леса внезапно, хоть все его и ждали. Покачивая «этажеркой» крыльев, пошел на посадку. Видно было, как пилот борется с ветром, со снежными зарядами, хлещущими в лицо — кабина открытая, только впереди установлено ветровое стекло из плескигласа. Летающий кабриолет.

— В стороны! — надрываясь, заорал Пашков. — В стороны!

Команда была правильной. Я, правда, и так стоял в стороне, но иные из наших очутились прямо на линии глиссады. Конечно, они вмиг брызнули в стороны, кто-то упал, вскочил, припустил дальше, оставив в сугробе валенок.

Биплан, оглушительно тарахтя, пронесся мимо в метре над землей… И вдруг почему-то круто пошел ввысь.

Кто-то что-то прокричал, но я не расслышал.

Сердце болезненно сжалось. В чем дело? Почему так⁈

У-2 призраком скользил в суматохе вихрей, внезапно напомнивших мне «Бесов» Пушкина… Кстати! Жителя этих мест, на минуточку. Прославленные им поместья Михайловское, Тригорское — не так уж далеко отсюда.

Плохо видимый самолет заложил крутой обратный вираж вправо. В иные мгновенья он и вовсе пропадал из вида. Но и по звуку, и по логике ясно, что пилот хочет продублировать тот же посадочный маневр.

Рядом со мной оказался разгоряченный Масленкин.

— Промахнулся… — с одышкой молвил он. — Сейчас на повторный… Должен сесть, это первый у него пробный был. Так неплохо, в общем. Второй заход должен получиться.

Все это было проговорено прерывисто и хрипловато, но авторитетно.

— Откуда такие познания, Яков Иваныч? — немного удивился я.

— А как же, — в голосе проявилась гордость. — Я же в гражданской авиации поработал! Завскладом на аэродроме… Ну, стоп! Пошел на повторную.

Самолет развернулся, пошел на снижение. Снежные бури все так же его мотали, но теперь я видел, что пилот «притирается» к снежной поверхности ниже и увереннее. Вот лыжи коснулись снега метров за двадцать до нас, машина чуть прыгнула, но сразу же вновь просела, как будто прилипла к земле. И заскользила, тормозя. Летчик свое дело знал.

— Есть! — облегченно воскликнул завхоз. — Ну, теперь все. Порядок.

Самолет остановился, летчик выключил мотор. Пропеллер замер. Стало тихо, если не считать буранных завываний.

Мы уже вовсю бежали к самолету. Кто-то восторженно голосил, размахивая шапкой.

Из пилотской кабины проворно выбрался летчик —