1958 - Нематрос

- Николай Николаевич! – выдавил Берков из себя смесь подобострастия и пренебрежения, как умел только он, и чему не научат в университетах и академиях, протягивая руку Буравину.

Котёночкин в общих чертах был наслышан о взаимоотношениях своего предшественника с районным начальством, поэтому с большим любопытством наблюдал разворачивающееся действо.

Буравин внимательно смотрел на Беркова, то ли не узнал, то ли убедительно делал вид. Руки пока не тянул.

- Дмитрий. Анатольевич, - подсказал Берков.

- М-м, - ответил Буравин. – Да. Точно. Дмитрий Анатольевич.

Выждав министерскую паузу, он ответил на рукопожатие.

- Как дела. В Министерстве? – в два предложения спросил Берков. – Не скучаете?

По всему видно было, что этот разговор Буравин не только поддерживать, но и начинать не особо хотел. Он шёл рядом с Котёночкиным, и Панасу Дмитричу стало даже несколько неудобно, в конце концов Берков так или иначе приходился ему начальником. С другой же стороны, он получал от этого какое-то едва уловимое удовольствие. Он разбирался в людях, жизнь вынудила, и с удовлетворением отметил, что взгляды Буравина кажется очевидно ближе к его собственным воззрениям, чем к способам и методам управления секретаря райкома.

- Да, Николай Николаевич, - произнес вдруг он и снова не без довольства отметил, что на его реплику Буравин отреагировал сразу, - вы сказали, что если что-нибудь понадобится, мы можем обратиться…

- Вы можете обратиться. В район. Товарищ Котёнкин, - со свойственной ему деликатностью постарался не выпасть из разговора Берков.

- Слушайте, ну не с вами ведь разговаривают, - впервые повернулся к нему Буравин. – Вы что-то хотели? Что-то конкретное? С инспекцией в район я приеду обязательно, но позже, в сентябре или октябре. Тогда и поговорим. А сейчас прошу оставить нас.

Берков побагровел так, что выглядел ну чисто варёным раком в пиджаке и жёлтой рубашке.

- Честь. Имею. – отрезал он не к месту и остановился на деревянных ступенях.

Он походил сейчас на Синьора Помидора из сказки про Чиполлино, и казалось, вот-вот взорвётся. Налаживанию связей между колхозом и районом сегодняшний день точно не поспособствует, подумал Котеночкин, заходя в усадьбу.

- Я с вашего позволения отлучусь, - улыбнулся Буравин, - необходимо подумать о роли личности в истории.

Котёночкин хотел пояснить, где находится мыслительная комната, но вспомнил, что Буравин знает тут всё не хуже него, и молча направился в кабинет.

Главный агроном Рубашко был в полях, бухгалтер Смирнов на обеде, так что кабинет пустовал. Так Панасу Дмитричу показалось на первый взгляд.

Он прошёл к столу, собираясь быстро обзвонить полевые станы, как неожиданно замер.

На диване сидела Тамара.

Этого не могло быть. Невозможно. Абсолютно точно.

Но она сидела.

Панас Дмитрич буквально перестал ощущать своё тело, оно стало каким-то огромным, мягким, как поролон, и далёким, как солнце, а его сознание забилось в самый угол, как нассавший в тапки котёнок в ожидании неотвратимого наказания. Ноги буквально подкосились, и он неимоверным усилием опёрся непослушной рукой о стол. Крепко зажмурился, приходя в себя.

Но это не помогло. Тамара всё так же сидела на диване.

- Тома, - выдавил он.

Тамара встала и подошла к нему. Провела рукой по шее и щеке, как умела только она, другой рукой взлохматила волосы и прошептала на ухо:

- Поня, - нежный, родной голос, - я так соскучилась…

Никто и никогда не посмел бы назвать его Поней. Кроме неё. Ей было позволено всё. Она была частью него, частью его жизни. Когда-то она и была его жизнью. Была…

- Я… тоже… - Панас Дмитрич не был уверен, что произнёс это вслух. Он втянул ноздрями её запах, её аромат, тонкий, едва уловимый, но тот самый, который не спутаешь ни с чем.

Ему вдруг захотелось поцеловать её. Он наклонился вперёд, но Тамара подалась чуть в сторону, прислонившись губами к его уху.

- Позже, любимый. Ещё не время. Ты должен сделать кое-что. Я скажу, когда придёт пора. А пока знай, что я рядом с тобой, и скоро мы будем вместе.

Она направилась к выходу, не обернувшись. Панас Дмитрич сел простреленной задницей на стол, иначе бы просто потерял равновесие. Сердце, замершее на несколько мгновений, теперь навёрстывало упущенное. В дверях Тамара чуть не столкнулась с Буравиным. Тот будто бы даже смутился.

- Здрасьте, - сказала она.

- Добрый день, - галантно произнес он, выпуская девушку из помещения.

Николай Николаич подошел к председательскому столу, хотел что-то сказать, но промолчал, увидев состояние Котеночкина.

- Вы… - попытался сформулировать мысль Панас Дмитрич, - вы тоже её видели?

- Разумеется, - улыбнулся Буравин. – Очень эффектная молодая женщина. Вы, такое чувство, не в своей тарелке. Вам нехорошо? Может быть, я не вовремя? Помешал?

Вполне логичным на месте Буравина было подумать, что он стал невольным свидетелем каких-то не совсем благоразумных и не являющихся достоянием общественности, отношений.

- Нет, - выдохнул Котеночкин, - пожалуй, что нет.

Взгляд его всё еще был расфокусирован, а мысли плясали в задорном хороводе под польку или кан-кан.

Тамара умерла шесть лет назад, когда Котеночкин покорял целину. Она осталась в Москве, хотя рвалась с ним. Договорились, что в первую зиму обоснуются мужчины, а весной к ним присоединятся жёны и боевые подруги.

В феврале на железнодорожной станции она увидела, как маленький пацан, которого вела за руку бабушка, поскользнулся и упал на пути прямо под приходящий поезд. Она среагировала первой, быстрее всех мужчин, прыгнула на рельсы и вытащила пацанёнка. А сама не успела, поезд протащил её около сорока метров. Она очень любила детей. Своих у них с Панасом не было и уже не будет. Котёночкин прилетел, как только смог, но на это ушло почти двое суток, и единственный ритуал прощания, который им был позволен – поцелуй в лоб.

- А кто она? – спросил Буравин.

- Моя жена… - всё еще не вынырнув из накрывшей пучины, ответил Панас Дмитрич.

Буравин молча налил из графина стакан воды и подал Котёночкину, что оказалось весьма кстати. Панас Дмитрич выпил в два глотка, и эта вода словно оказавшись вдруг живой, постепенно вернула его к реальности.

- Молоденькая, -