Вид с озера - Грег Ф. Гифьюн

Оно двигалось — проплывало над ним.

Меня тащат,  — подумал он. Боже, они тащат меня по снегу.

В скудном лунном свете, сквозь вихрь снежинок, дети беззвучно и медленно тянули Карло назад через глубокий снег, пока не достигли замёрзшей поверхности озера.

По дороге он дважды терял сознание и оба раза думал, что умер.

Когда он почувствовал, как лёд трескается и раскрывается вокруг него, словно неровные челюсти какого-то голодного хищника, — Карло понял, что ему так не повезло.

Один за другим дети нырнули под лёд и исчезли в озере, а потом потянули его за собой своими крошечными руками.

Карло почувствовал, как волна ледяной воды захлестнула его, и в последней попытке закричать почувствовал, как живот и грудь сдавило, когда он захлебнулся очередным взрывом крови.

С руками по бокам, запрокинув голову и окровавленным ртом, всё ещё застывшим в злобе и агонии, тело Карло медленно вращалось — грациозно кружась в проруби, пока не исчезло под водой и под льдом.

Издалека казалось, будто озеро ожило и поглотило его.

Так оно и было.

Никаких сомнений не было: она выстрелила. Не было сомнений и в том, что попала. Призраки не истекают кровью.

И всё же она не могла с уверенностью сказать, во что именно выстрелила несколькими секундами ранее; что-то в глубине её подсказывало: так лучше. Лучше не знать,  — шептало оно. Лучше позволить тьме хранить свои тайны в эту холодную, одинокую, снежную ночь.

Выстрел ещё гудел у неё в ушах, а Барни сорвался с места со скоростью, которой Кэтрин в нём не подозревала. Она чувствовала, как ружьё откатилось назад в грудь — словно её оттолкнул кто-то куда крупнее и сильнее, — и тело по-прежнему ныло от отдачи.

Кэтрин не помнила, как выронила ружьё, но, видимо, это произошло — потому что когда она взглянула вниз, оно лежало в нескольких футах от неё на полу. Всё ещё дымило.

То, что осталось от раздвижных дверей, едва защищало от бури снаружи. Нижняя часть стекла по-прежнему стояла, но была сильно треснута. Кровь, снег и стекло были разбросаны по полу, и за ними ночь молча наблюдала сквозь падающий снег. Такой лукаво прекрасный, подумала она, ещё одна ложь в бесконечной череде, составившей её жизнь.

Вернулись звук капели и странный запах.

— Отойди от окна на минуту, — зашептал Джеймс откуда-то за её спиной, — озёрная вода растягивала его речь, выплёскиваясь из лёгких и пузырясь сквозь губы. — Они могут нас видеть.

— Прекрати, Джеймс, — произнесла она, голос был усталым и вялым. — Пожалуйста, прекрати это.

— Думаешь, хоть что-то из этого легко для меня?

— Не знаю. Легко ли?

— Это не всё ложь, Кэтрин, — прохлюпал он. — Любовь реальна. Моя любовь... реальна.

— Это не любовь, Джеймс.

— Но это так. Это высшая любовь, что иногда не оставляет нам иного выбора, кроме как отказаться даже от тех, кого любим.

Ах, художник и его демоны. Немудрёно, дорогая, но часто точно — концепция художника, столкнувшегося с собственными художественными проявлениями.

— Это природа зверя, — сказал он. — Моя природа.

— Персонажи в каком-то безумном спектакле — вот и всё, что мы такое для тебя? — спросила она. — Вот и всё, что я для тебя такое?

Вместо ответа кусок бумаги, занесённый ветром, перелетел через комнату и опустился в пределах её досягаемости. Дрожащими руками она подобрала его. Это была страница, вырванная из одного из поэтических сборников Джеймса, на которой было написано единственное стихотворение.

СКЕЛЕТНЫЕ ОСТАТКИ

Обманутый голодным, ненасытным порывом

  Отвлечённый безумным топотом

  Дождевых капель, щекочущих карнизы на незримой крыше.

  Призываемый к грозам,