Миры Брэма Стокера. Дракула. Свободные продолжения. - Вуди Аллен

пришёл. Так что японского офицера он боялся сильнее, чем того, кто отрезал ему руку и скормил её псу. Не нужно было быть Друзиллой, чтобы прозреть, насколько плохой это знак. Като был не столько их местным проводником по Городу Ёкаев, сколько надсмотрщиком. Приятной наружности юноша вёл себя как главный надзиратель тюремного лагеря — и это могло оказаться до боли близко к правде. Они оказались едва терпимыми гостями правителя, который настаивал на том, чтобы вампиры среди его подданных не числились.

В этом районе — Городе Ёкаев — держали созданий, которых, согласно императорскому декрету, не существовало.

Густой туман постоянно висел над этим убогим, заброшенным местом. Не желто-зелёный «гороховый суп» Лондона, но дымчатый серовато-белый и солёный на вкус. Местные бродили в полумраке, как рыбы, плавающие в мутной воде, — грубые, неповоротливые киты, оставляющие заметные буруны… тощие, хитрые угри, скользившие, не вызывая водоворотов. Большинство пассажиров «Македонии» были так или иначе чутки. Они знали, что эти существа там и шпионят.

Это была старая набережная Эдо, отданная чудовищам после того, как открытый миру император отворил глубоководные доки Токио, содействуя международной торговле. Город Ёкаев раскинулся до реки Аракава на неустойчивых платформах, ставших системой искусственных островов. Лодки на вечном приколе служили домами, ресторанами, складами и правительственными офисами. На берегу строения были плохо отремонтированными, со скудными удобствами. Фонари висели через неравные промежутки, но немногие ещё могли светить. Женевьева могла поклясться, что одна из ламп уставилась на неё большим зелёным глазом.

Большинство вампиров были ещё в гробах, погружённых на телеги. Костаки разбудил нескольких, чтоб помочь перевести группу с «Македонии» в Город Ёкаев. Естественно, Дэнни Дравот — урождённый унтер-офицер — был в их числе. Кристина настояла на распаковке Друзиллы, чтобы было с кем поговорить, кроме Женевьевы. Сказать по правде, княгиня обращалась с Дрю, как шахтеры с канарейкой: если её голова взрывалась, то они понимали, что зашли в дурное место.

…это они и так уже знали. Они всегда бывали только в дурных местах. Лондон был дурным местом. «Македония» была дурным местом. Город Ёкаев был домом вдали от дома.

— А что значит «ёкай»? — спросил Уэлпдейл[52], пухлый новорождённый вампир.

— Не считая нас, — сказала Женевьева, — это слово можно перевести как «чудовище», «призрак», «гоблин» или «наваждение».

— И это их город?

— Это вежливый японский способ сказать «гетто».

— Я подозревал это, мисс Дюдидони, — сказал Уэлпдэйл. — Я узнаю трущобы, когда их вижу. Посмотрите на эти развалины. В них никакой жизни. Мы воцаримся здесь за неделю, попомните мои слова и не ошибитесь.

В Лондоне Уэлпдэйл — «светило меньшее» книжной торговли — попал в немилость Особой службы, напечатав серию памфлетов с непристойными иллюстрациями под заголовком «Частные мемуары князя Дракулы».

Он не писал эту грязь сам — автором был его шурин, Джаспер Милвэйн[53], тёплый «прохиндей», слишком скользкий, чтобы угодить под стражу. Уэлпдэйл был осуждён за публикацию оскорбительного пасквиля как издатель, а это тяжелейшее преступление, если вы оскорбляете Дракулу, призывали вы к мятежу или нет. Используя новообретенную гибкость вампира, он протиснулся меж прутьями тюрьмы Пентонвилл, сломав большинство костей, и бежал, исцелившись, насколько мог в этих обстоятельствах. Он до сих пор был гибче, чем предусмотрено природой.

— Японские картинки — очень популярный товар дома, — сказал он.

Она знала, о каких картинках речь. «Записки у изголовья» — изысканного вкуса изображения людей, занимающихся разными вещами в постели — или теми вещами, что обычно делают в постели, но в более возбуждающей обстановке.

В отличие от остальных вампиров на «Македонии», Уэлпдэйл набил дорожный сундук книгами — только своими изданиями, разумеется. Из-за недостатка чтения на борту Женевьева и Кристина просмотрели их все… хотя увлечённость и спала после первой дюжины страниц. У Милвэйна были хорошие источники, близкие к трону, — крупицы некоторых сплетен казались правдой, особенно те, что касались вульгарных заигрываний лорда Ратвена с сёстрами Шлегель, — но его воображение было ограниченным, и, когда пора было расправить крылья, его проза со стуком падала на землю. И анатомию бы подучить не помешало, так как многие описанные им действия были возможны лишь для людей практически бескостных, как сам Уэлпдэйл.

Буксир привёл «Македонию» к причалу, где ждал лейтенант Мадзин Като. Команда громил была готова грузить гробы на тележки. Их главарь — гигант Каннуки[54], с вытянутой челюстью и поросячьим хвостиком, — технически мог считаться ёкаем. Офицер управлял докерами, но не смотрел никому из иностранцев в глаза.

— Руки этого человека живы, — сказала Друзилла о Като. — Живее, чем остальное тело.

— Да, дорогая, я в этом уверена, — согласилась Кристина. — Вздремни, и тебе станет легче.

Княгине нравилось иметь рядом пророчицу, но она никогда её не слушала. Женевьева научилась уделять ей внимание. Друзилла имела привычку провозглашать то, что казалось чушью, но позднее обретало ужасный смысл. Возможно, она постоянно видела впереди опасные воды, но не могла высказать прямо, что надо сменить курс. Смысл её беспорядочного бормотания становился ясен лишь тогда, когда избегать катастрофу было уже поздно. Сумей канарейки подобным образом служить шахтерам, они бы так и делали.

— Уиллоу, тит-уиллоу, тит-уиллоу[55], — прощебетала она.

Может, она знала, что Женевьева думала о канарейках. Может, пребывание в Японии напомнило ей «Микадо». А может, просто не могла выкинуть мелодию из головы.

Подразумевала она что-то или нет — бесполезно было пытаться понять, но все вокруг пытались.

Като носил белые перчатки, из-за которых его руки казались огромными. Они светились, почти как сама Кристина.

Мадзин — не имя, а титул. Человек-демон.

Като, несмотря на низкий официальный ранг, был в Городе Ёкаев заметной персоной. Женевьева знала это и до того, как он спугнул тэнгу. То, что у Друзиллы были смутные прозрения о нём, ещё раз подтверждало его высокое положение.

Благодаря своему форменному плащу, равно как и перчаткам, он напоминал фокусника. Движения были точными и сильными. Свою форменную фуражку с блестящим козырьком он носил так низко, что глаза поблёскивали из тени. Он привык командовать — и не только людьми.

Она упомянула, что Като не смотрит на них.

— Не в этом дело, — сказала Друзилла. — Он не хочет, чтобы мы на него смотрели.

Естественно, после этого Женевьева уставилась на Като. Иногда она думала, что Друзилла не настолько чокнутая, как все считали. Она также умела заставить людей поступать, как ей хочется, пусть и кружным путём — не подчиняя волей, но стуча молоточком по нервам, как врач, проверяющий коленный рефлекс. Потом она улыбалась себе и меняла тему.

— Этой девочке-мышке стоило бы