Харам - Алан Кранк

не была примята. В траве перед шлагбаумом лежал дохлый, раздутый баран. Остановившись у дома, Фатима вылезла из машины, захлопнула дверь и посмотрела вокруг. Во дворе стояли две грязные машины с запыленными стеклами. Белые разбитые «Жигули», кажется, принадлежали отцу Казбека, но Фатима не была в этом уверена. Вокруг было тихо. Не было слышно ни блеяния баранов, ни шума трактора, ни лая собак. Казалось, если прислушаться — можно услышать, как за леском журчит река и как в поле шумит кукуруза. Даже рвущаяся с цепи собака, встречавшая ее в прошлый раз, была бы лучше этой мрачной, гнетущей тишины.

Голова Казбека толком не умещалась в ведро, и нужно было либо не отходить от плиты и все время переворачивать ее, либо найти посуду посвободнее. Услышав шорох щебня во дворе, существо выглянуло в окно, ополоснуло руки под краном, наскоро вытерло, сунуло в карман нож и направилось к выходу.

Фатима уже собралась сесть обратно в машину.

Никого нет дома, ты же сама видишь, что никого нет дома. Давай обратно, подарок для Тимурика оставишь у мамы, а Зуриде можно позвонить попозже. Когда-нибудь должна же она взять трубку.

Входная дверь вдруг открылась и на пороге появилась сестра. Она постарела лет на сорок. Лицо как будто ободрали до кости, а потом надели кожу обратно. Рак. Фатима вспомнила жалобы Зуриды на некомпетентность врачей.

— Привет, — сказала Зурида.

Она улыбнулась. От болезни десны ссохлись так, что зубы стали вдвое длинней. Поверх ночной рубашки на ней был надет грязный кухонный фартук из клеенки с широким карманом на животе, на шее висели бусы то ли из грецких орехов, то ли из чего-то еще, внешний вид сестры вызывал больше настороженности, чем сострадания.

— Привет, — ответила Фатима.

Следовало бы подойти к сестре и обнять ее, но Фатима не могла заставить себя сдвинуться с места. Зурида спустилась с порога во двор. Босые ноги бесшумно ступили на щебень.

— Ты в гости?

Ее высохшее и сморщенное тело было скорее мертвым, чем живым, чего нельзя было сказать о глазах, бешено ощупывающих Фатиму.

— Да. Я звонила тебе. Хотела предупредить. Ты не взяла трубку.

Зурида сделала еще два шага. Склонила голову вправо, потом влево. Чуть глубже. Как фотограф в поиске подходящего ракурса, ни на секунду не отводя взгляд.

— Зайдешь?

Фатима подумала про хачапури. Меньше всего на свете ей сейчас хотелось чаевничать в компании сестры.

— Да, нет, спасибо, в другой раз. Держи, это тебе. Я тут собрала для Тимурика кое-какие вещички. Он дома?

— Нет. Куда-то пропал.

— Как пропал?

Она подошла еще ближе, и Фатима почувствовала запах у нее изо рта. Орехи у нее на шее оказались сушеными лягушачьими головами. Зурида взяла у нее пакет и пристально, не моргая, посмотрела в глаза, как будто хотела заглянуть в мозги.

— Да вот так. Пропал вместе с Казбеком и Айзой. И родня его тоже пропала, видишь, машина стоит, а людей нет. У нас тут все время кто-то пропадает. Даже не знаю, стоило ли тебе сюда приезжать.

Зурида обошла вокруг Фатимы и стала между ней и машиной.

— Но раз уж ты приехала, я хочу попросить тебя кое о чем. Можешь считать это взаимовыгодным предложением. Небольшая услуга или несколько небольших услуг в обмен на жизнь. Я надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю.

— Нет. Не совсем.

— Это потому, что ты плохо меня слушаешь, Фатима. Я же говорю тебе, что здесь все время исчезают люди. Такие же бестолковые и самовлюбленные людишки, как ты. Понимаешь? Исчезают раз и навсегда. Но ты же не хочешь исчезнуть? Верно? Я думаю, мы с тобой сможем договориться. И сразу тебя попрошу, не пытайся меня обмануть. Не думай, что город — это очень далеко. Это очень близко, сестра. До смешного близко.

Часть седьмая

История одной книги

Голые стены, однотонные тяжелые занавеси на окнах, стол, стул, кровать, шкаф, на столе красный дисковый телефон и графин с водой. За три дня пребывания в СССР Жозе привыкла к советскому минимализму, но так и не смогла его полюбить. Купленные вчера подарки: матрешка на подоконнике и овечья шапка на вешалке — немного разбавляли казенную атмосферу.

Из чемодана Жозе достала «Ундервуд» и поставила на сложенное вчетверо полотенце на столе; самая белая бумага, купленная накануне, все равно оказалась серой. Пьер ждал материал к среде. Жозе заправила бумагу в машинку, прокрутила валик и пробелами отступила красную строку, потом достала из сумочки пузырек «Нитроксолина», высыпала на ладонь две таблетки, проглотила и запила их водой, потом посмотрела на часы: если поднапрячься можно было успеть, после смерти Тео она спала по пять часов в сутки. Прежде чем начать, она сняла с телефонного аппарата трубку и дважды крутнула диск.

— Алло. Дежурная. Слушаю.

Голос в телефонной трубке больше подошел бы роботу, чем живому человеку; в этом царстве равенства и справедливости все было обездушено: и люди, и мебель — нужно обязательно это отметить, но не так прямолинейно.

— Можно вас попросить сварить мне чашечку кофе?

— Сварить чашечку кофе? — переспросили на том конце провода. — Сейчас одиннадцатый час ночи, гражданка. Какой кофе?

— Арабику, если можно.

Дежурная тяжело вздохнула. Точно как горничная в гостинице «Москва», когда Жозе спросила про банный халат.

— Это вы, мадам? — голос изменился и стал человеческим. — Понятно. Сейчас принесу. Кофе только растворимый. Двадцать восемь копеек. Вам со сгущенкой или без?

— Без молока и без сахара.

Свободной рукой Жозе открыла окно и порылась в сумочке в поисках сигарет. Прежде чем продолжить, нужно почитать уже написанное и еще раз полистать записи профессора. Странно, как она еще не выучила их наизусть.

* * *

«Меня часто спрашивают, как случилось, что за жизнь я сочинила одну-единственную книгу, и еще чаще: почему она стала бестселлером. Наверное, причина в том, что я не писатель. Журналист — да, но не писатель. Когда я работала над книгой, мне почти не пришлось ничего сочинять. И сейчас я тоже не собираюсь этого делать.

Для меня вся эта история началась весной 1936 года. Мне было девятнадцать, и я жила в Малле, это небольшой городок под Леоном, в крохотной каморке вдвоем с мамой. Мама тяжело болела и почти не выходила из дома. Я работала сестрой милосердия в Приюте Святого Лаврентия и зарабатывала двенадцать франков в неделю. Этих денег едва хватало на еду и дрова.

Март тысяча девятьсот тридцать шестого был теплым, как июнь. По коридорам перестал гулять сквозняк,