1958 - Нематрос

с размаха припечатать чайником по морде, чтоб звон стоял на весь дом, чтоб кровища хлынула, как из разбитого аквариума. Схватить с верстака тряпку и засунуть в беззубый рот, протолкнуть глубже и давить, давить, что есть сил. Волна злобы яростным потоком захлестнула её, поднимаясь выше и выше. Ей бы только освободиться, она ему задаст. Этот умалишённый ветхий макет человека не понимает, с кем связался.

- Вчера мне показалось, что ты более общительная, - сказал старик, размышляя вслух, - что мы с тобой поладим. Надеюсь, я всё-таки не ошибся.

Марьяна слышала, как старик медленно поднимался. В пугающей темноте буквально слышно было, как хрустят все его кости, щёлкают в суставах и возможно даже скрипят. Ему лет сто, не меньше. Не такой он и крепкий, каким хочет казаться. Ей бы только развязать узлы.

Наконец, старик встал. Шарк. Шарк. Шарк…

Загорелась лампочка в патроне, висящая над столом-козлами. Похоже, это был единственный свет, и в нём морщинистое лицо старика выглядело гораздо более зловещим.

Марьяна попыталась сменить положение на сидячее, но вышло не очень. Старик медленно подошел к ней, наклонился, для чего ему пришлось опереться о пол руками, будто готовясь к отжиманиям. Его лицо было теперь совсем близко. Она пахло табаком и смертью. Марьяне очень хотелось надеяться, что не её.

Старик схватил её и усадил спиной к стене. Марьяна чувствовала, что днём это далось ему намного легче, а сейчас даже дыхание этого урода было прерывистым, он как будто напрягал весь организм при каждом вдохе, а на выдохе издавал мерзкий свист, как проткнутый надувной матрац или камера от колеса БелАЗа. Старик отошел на шаг и остановился критически осматривая, как художник перед только что созданным шедевром.

- А ты красивая, - наконец сказал он. – Будь я лет на семьдесят моложе, разложил бы тебя прямо на этом столе.

Марьяна предпочитала отмалчиваться. Ещё не хватало, чтоб он воплотил свою угрозу в жизнь и умер на ней.

- Тебя как звать-то? – спросил старик. – Я - Гена, но можешь звать меня Геннадий Васильевич.

В животе Марьяны предательски громко заурчало.

- Жрать хочешь? – спросил старик. Пока в разговоре участвовал только он. Действо напоминало первое свидание юноши и девушки, на которое девушка не пришла.

Старик взял лампу и направил в лицо Марьяны, как следователь на допросе. Оставалось только зажмуриться, что она и сделала.

- Знаешь, что я тебе скажу? – старик причмокнул, собираясь делиться опытом. – Ты ведь, небось, думаешь, вот, подруга по несчастью сбежала, помощь приведёт, да? А на шум пришли дровосеки, вспороли волку брюхо, а оттуда и бабушка, и Красная Шапка, и демократия, и новый айфон, как из мешка деда Мороза. Только это совсем другая сказка.

И старик поднялся, скрипя «шарнирами» подошёл, ухватил Марьяну за ноги. Ей захотелось извернуться, разбиться в лепёшку, но любым способом лягнуть этого омерзительного деда, однако, разум говорил, что сил осталось совсем немного, и тратить их нужно сразу все, и только тогда, когда действительно представится шанс. Противный скрипучий внутренний голос шепнул ей, что вчера и был тот самый шанс, и она его благополучно упустила.

Геннадий Васильевич потянул её за ноги так резко, что Марьяна не удержалась и ударилась затылком о пол. Было больно, но боли в теле накопилось так много, что эта, новая, просто растворилась. А потом он потащил Марьяну волоком, за ноги, через всю комнату. Прядь волос зацепилась за половицу, и была выдрана с корнями. Марьяна вскрикнула, но старик не обратил на это внимания. Таким же образом они пересекли вторую комнату, и выбрались на порог. Марьяна изо всех сил напрягла шею, но все же несколько раз ударилась головой о ступеньки. Успела подумать, что хуже было бы, тащи он её лицом вниз.

Добрались быстро. Она узнала крыльцо – это был соседний дом умершего деда. Дом, который принадлежал Вите (и ей тоже, как нажитое в браке имущество) уже четыре дня. Что ж, с новосельем, горько подумала Марьяна. Хорошо, что здесь хотя бы не было ступеней.

Старик дотащил её до дальней, печной, стены комнаты, на которой, разумеется, не было окон.

- На три ближайших дня это твой новый дом, - прокряхтел он, - а чтоб ты не надумала нас покинуть, я тебя немного наряжу.

С этими словами он потянулся куда-то в угол и взял оттуда цепь с кольцом на одном конце и с железным хомутом на другом. Ему пришлось повозиться – старые артритные пальцы были уже не так послушны, но в итоге справился. Теперь Марьяна была практически прикована к печи за ногу.

- Три дня, и всё закончится. Будешь хорошо себя вести, я не буду тебя бить. Будешь паинькой, получишь воды. Не проронишь до завтра ни звука – утром получишь колбасы.

Марьяна кивнула.

Она надеялась на то, что, когда Светка приведёт помощь, они догадаются обшарить соседний дом. Уж тогда она будет орать, как никогда в жизни. А сейчас нужно вести себя тихо, чтоб старик не надумал засунуть в неё кляп. Человек может вытерпеть многое, а если он – женщина, то практически всё. Эта мысль, как слабый огонек прокопчённой лампады, не давала провалиться ей во тьму отчаяния.

- Ах, да, - сказал старик из другой комнаты, - чтоб убедиться, что мы правильно друг друга поняли, тебе нужно взглянуть кое-на что.

Он вернулся с холщовым мешком. Старинным, впитавшим в себя всю пыль мира и тлетворный запах веков.

- На вот, - старик открыл мешок.

Из него выпала голова Светки. Лицо её было перекошено гримасой ужаса, глаза выпучены, рот зашелся в предсмертном крике. Марьяна зажмурилась. Смотреть на это было выше её сил.

- Надеюсь, мы друг друга поняли, - прокряхтел старик, уходя.

Марьяна не знала, сколько просидела так, зажмурившись, но, когда открыла глаза, Светка все так же таращилась на неё. Голова лежала на боку, и было похоже, будто подруга по несчастью укоризненно склонила голову в немом упрёке.

Вот теперь Марьяне стало по-настоящему страшно и больно. Вся горечь, что была в ней, выплеснулась наружу. Она зарыдала.