Истории с привидениями - Эдит Уортон

Как многие простые люди ее типа и веры, она имела смутное представление, будто грех затаенный есть – в том, что касается последствий, – грех несовершённый, и это убеждение частенько помогало ей в трудном деле примирения веры и практики.

II

Мойра Эттли оторвалась от бесконечного созерцания пустой воскресной улицы в нью-джерсийском предместье и, обернувшись, удивленно посмотрела на бабушку.

– Миссис Клингсленд? Ты плохо поступила с миссис Клингсленд?

До этого момента она слушала бабушку вполуха; разговоры стариков едва ли заслуживали внимания. Но с миссис Эттли было не совсем так. Ее работа с богатыми пациентами прекратилась до того, как обнаружились первые симптомы финансового спада, и в ее цепкой памяти сохранились картины роскошной жизни, о которой поколение ее внучки, даже в более широком мире, знало лишь понаслышке. У миссис Эттли была способность в нескольких словах живо воспроизводить полупонятные сцены роскоши и праздной жизни, она была словно гид, ведущий чужестранца через дворцовую галерею в полумраке и только время от времени поднимающий лампу, чтобы осветить мерцающего Рембрандта или сияющего драгоценностями Рубенса; именно так, когда бабушка упомянула миссис Клингсленд, Мойра уловила ослепительную вспышку. Для семьи Эттли миссис Клингсденд всегда была больше, чем просто имя. Они знали (хотя им не было известно – почему), что именно благодаря ее помощи бабушка Эттли смогла много лет назад купить маленький домик здесь, в Монклере, с лоскутком-огородом за ним, где она продержалась всю депрессию благодаря удачным вложениям, сделанным по совету друга миссис Клингсленд, банкира.

– У нее было много друзей, все – высокопоставленные люди, как ты понимаешь. Сколько раз она говорила мне: «Кора (ты только подумай, как мило, что она называла меня Корой), я собираюсь купить акции “Голден Флайер” по совету мистера Стоунера. Ну ты знаешь: мистер Стоунер из Национального союзного банка. Он дает мне возможность сделать инвестицию на выгодных условиях, и если ты хочешь ко мне присоединиться, то почему бы нет? По-моему, ты стоишь большего». И как оказалось, эти акции продержались на плаву все плохие годы, и теперь, я думаю, они меня переживут и, когда меня не станет, помогут твоим детям в трудной ситуации.

Сегодня Мойра Эттли прислушивалась к почитаемому имени с особым интересом. Фраза «Я плохо поступила с миссис Клингсленд» пробила ее безучастность и вызвала неожиданное любопытство. Что имела в виду ее бабушка, сказав, что она плохо поступила со своей благодетельницей, чьи щедроты она никогда не уставала восхвалять? Мойра верила, что ее бабушка – очень хорошая женщина, она была удивительно великодушна по отношению к своим детям и внукам, и казалось невероятным, что, если даже она и совершила одно серьезное прегрешение в своей жизни, оно было направлено против миссис Клингсленд. Вообще-то, каким бы ни было совершенное ею прегрешение, похоже, она примирилась с ним, и тем не менее было очевидно, что где-то в потаенной глубине души, будучи неисповеданным, оно тревожило ее.

– Ба, как ты можешь говорить, что причинила вред такому другу, как миссис Клингсленд?

Взгляд миссис Эттли за стеклами очков стал колючим и не без подозрительности сосредоточился на лице внучки. Но в следующую минуту она опомнилась.

– Не вред, этого я не говорила и никогда не думала, что причинила ей вред. Господь с тобой, я бы никогда в жизни не причинила ей ни малейшего вреда. Единственное, чего я хотела, – это помочь. Но когда пытаешься помочь сразу многим людям, дьявол иногда замечает это. Видишь ли, в наши дни на все существует мера, включая и добрые дела, моя дорогая.

Мойра сделала нетерпеливый жест. Она не собиралась выслушивать бабушкины философские размышления.

– Но ты сказала, что плохо поступила с миссис Клингсленд.

Острый взгляд миссис Эттли словно бы уплыл назад, во мглу лет. Она долго сидела молча, положив тяжелые руки одну на другую в их трагическом бессилии.

– А что бы ты сделала, интересно, – вдруг начала она, – если бы вошла в то утро к ней в спальню и увидела, что она лежит в своей чудесной огромной кровати, на простынях, обшитых кружевами в ярд шириной, зарывшись лицом в подушки? Я сразу поняла, что она плачет. Ты бы что, открыла свою сумку, как всегда, достала бы кокосовый крем, тальк, лаки для ногтей и все остальное и стала бы ждать, как статуя, пока она повернется к тебе лицом, или подошла бы к ней, осторожно, как ребенка, перевернула и спросила: «Ну-ну, милая, вы можете рассказать Коре Эттли, что случилось?» Во всяком случае, я сделала именно это. Она лежала с залитым слезами лицом, похожая на святого мученика над алтарем. И когда я сказала ей: «Ну же, скажите мне, и я попробую вам помочь», она прорыдала: «Ничто больше не сможет мне помочь. Эта потеря безвозвратна».

«Какая потеря?» – спросила я, подумав о ее мальчике, господи прости, хотя, поднимаясь по лестнице, я слышала его свистульку. Но она ответила: «Моя красота, Кора. Сегодня утром я вдруг увидела, как она улизнула от меня через дверь». Ну тут я рассмеялась: «И это все? А я уж подумала про вашего мужа или сына или даже про ваше состояние. А если дело только в красоте, так разве ж я не смогу вернуть вам ее вот этими руками? Но почему вы говорите мне об ушедшей красоте, когда я сейчас, в этот момент, вижу глядящее на меня ангельское лицо?» – сказала я ей, потому что она рассердила меня, как если бы произнесла богохульство.

– А это было правдой? – спросила Мойра, которой, хоть и не терпелось узнать главное, но все же было любопытно и это.

– Правда ли, что она потеряла красоту? – Миссис Эттли немного подумала. – Знаешь, как бывает иногда, когда сидишь у окна и штопаешь? Вот сейчас светлым-светло, и иголка как будто сама собой дорогу находит, а в следующую минуту ты себе говоришь: «Что это у меня с глазами?», потому что штопка расплывается у тебя перед ними, а потом замечаешь, что это дневной свет незаметно уплыл из твоего угла, хотя за окном его полно. Вот и с ней было то же самое…

Но Мойра никогда не делала тонкую штопку и не напрягала глаза в тускнеющем свете, поэтому она снова вклинилась, более нетерпеливо:

– Ну и что она делала?

Миссис Эттли снова задумалась.

– Ну она заставляла меня каждое утро говорить ей, что это неправда, и с каждым новым утром верила мне чуточку меньше. И спрашивала всех в доме, начиная с мужа-бедняги, который всегда страшно терялся, если с ним заговаривали о чем-то не