Ведьмина застава. 13 жутких историй - Антология

мальчишек, гоняющих мяч под не слишком цензурные крики, при виде нас затихла и поздоровалась. Валентин Серафимович строго погрозил им пальцем и повел меня дальше, прямо через центральный круг. Я буквально спиной ощущал взгляды будущих учеников и был уверен, что они обсуждают «новую жертву». Тогда все это казалось преодолимыми трудностями.

Сразу за школьной территорией начинались заросшие бурьяном поля. Слева вдали виднелись руины ангаров, справа скелетом какого-то динозавра торчал ржавый комбайн. Мы направились протоптанной дорожкой к одинокому деревянному домику посередине. Попутно Валентин Серафимович рассказывал:

– Тут старый Карпыч жил. При колхозе когда-то сторожем числился. Потом эту часть забросили, его переселить хотели, а он – ни в какую. Поэтому домик и уцелел. Даже электричество есть. Лет пять назад шалили, конечно, провода резали. Вот, заново натянули к твоему приезду.

Директор выразительно посмотрел на меня. Наверное, ожидал, что я проникнусь благодарностью и не сбегу в самом начале сентября. Я молча дернул дверную ручку. Оказалось не заперто. Жара набирала обороты, но в пыльном полумраке жилища было прохладно. Старая ветла в палисаднике удачно затеняла ржавую крышу. Удивительно, что дерево, как и сам дом, до сих пор не ушло на дрова. Тянуть газ в такую глухомань едва ли планировали.

Малюсенький коридорчик вел в кладовку, засыпанную углем. В полумраке на черных глянцевых камешках плясали яркие солнечные пятна.

– Крыша местами как решето, – задумчиво кивнул директор. – Поправим. С ремонта школы что-нибудь выделим.

Единственная жилая комната не обманула ожиданий. Пожелтевшие обои, маленькая печка в углу, умывальник с разбитым зеркалом, крепкий старый шкаф, круглый столик у одинокого окна и – внезапно – больничная койка. Видя мое удивление, Валентин Серафимович пояснил:

– У Карпыча диван был. Столетний, продавленный. На нем и помер. А нашли только дней через… Н-да… Вот, заменили, чем смогли. Не сомневайся, кровать новая. Больница у нас в порядке, может себе позволить.

Я сбросил объемную сумку на пол и с удовольствием расправил плечи. Директор хлопнул меня по спине и бодро сказал:

– Располагайся! Если что – обращайся. По предметам не помогу, математик все-таки. В остальном – всегда рад.

– Спасибо, – неуверенно проговорил я.

Немного коробило из-за того, что меня даже не спросили, подходит ли мне жилье. Из удобств имелась только электроплитка на подоконнике. Однако качать права с первого дня казалось неразумным.

На выходе Валентин Серафимович обернулся и посмотрел на меня с нескрываемой иронией:

– Ну что, Юрий Вадимович, потянешь три предмета? Хотя придется. Сам понимаешь, коллектив маленький. Зато часы, нагрузка. Завтра ждем на работу. Молодец, что устроился с августа. С ремонтом поможешь и сам освоишься.

Директор вышел в уже изрядно прогретое солнцем утро, оставив неприятный осадок. За пять лет обучения и практики я привык к обращению на «вы» и по имени-отчеству. Как от учеников, так и от преподавателей. А тут с порога бесцеремонно «тыкают». Я понял, что все еще ближе к мальчишкам, от которых хотел отгородиться столом, чем к новым своим коллегам…

Подумав немного, я поднял сумку и снова повесил на плечо. Надо было где-то найти надежный замок.

* * *

Каждое событие, повлиявшее на мое нынешнее состояние, словно кошачья лапа, оставляло царапину в памяти. Новая отметина появилась довольно быстро. Кое-как привыкая к выделенной жилплощади, я начал ходить на работу. Первую неделю занимался ерундой вроде протирания плафонов и перетаскивания тяжестей. Дети и их родители, помогавшие с ремонтом, были приветливы и настраивали на оптимистический лад.

В конце второй недели директор отрядил меня в помощь учителю технологии. Петр Захарович, или просто Захарыч, оказался стереотипным трудовиком. Даже трезвый раскачивался при ходьбе, за что ученики прозвали его Морячком. Походкой и сизым носом он действительно напоминал персонажа «Деревни дураков». Однажды кто-то пришил к берету учителя рыжий помпон, чем вызвал громкую брань и швыряние инструментов. Теперь Морячок на время стал моим начальником, и я искренне боялся не сдержать при нем улыбки.

Весь день мы сортировали школьную мебель, отправляя размалеванные ручками парты в ремонт или на дрова. Пару кособоких стульев мне разрешили забрать. Захарыч был строг и молчалив, словно присматривался к чужаку. Ближе к вечеру я отпросился отнести стулья домой, заодно зашел в продуктовый. Пить водку в жару не хотелось, поэтому я взял две бутылки портвейна. Глаза старого педагога заблестели, но он мастерски изобразил равнодушие. Лишь нехотя махнул рукой:

– Плесни, раз принес.

После пары стаканов трудовик заметно оттаял. Начал расспрашивать обо мне и о моих планах на будущее, то и дело усмехаясь и качая головой, как полагается мудрому наставнику. О себе говорил неохотно, все время переводя разговор на других.

Важных моментов в общении было два. Я не ошибся в оценке директора. По словам Захарыча, он «мнил себя царем», которому неплохо бы «поправить корону шерхебелем». Что такое шерхебель, мне, гуманитарию, было неизвестно. Но звучало обидно. Также выяснилось, что у Валентина Серафимовича роман с молодой учительницей начальных классов Эллой Илларионовной. Вспомнив, как она красила лавочки во дворе, порхая в легком голубом сарафане, я невольно позавидовал директору. И пожалел детей. Язык же сломать можно! Элла Илларионовна… Словно перекличка пастухов на альпийских лугах… А еще у нее был суровый и крепкий муж-кузнец. И однажды директор так «дозвездится», что Захарыч все этому кузнецу выложит. Вот тогда-то головы и полетят. Буквально…

Разливая остатки второй бутылки в мятые железные кружки, трудовик повторил, наверное, в пятый раз:

– В общем, Элку не трожь!

Я с серьезным видом покачал головой:

– Даже глядеть на нее не буду.

– Ну глянуть-то можно, почему же. – Захарыч подозрительно прищурился. – Или ты из «этих»?

– Да не дай бог! Мне просто… химички больше нравятся! – отшутился я.

Трудовик задумался и тихо проговорил:

– Да, Соня хорошая девочка. Только присмотреться к ней надо.

Уже поздно вечером, запирая мастерскую, Петр Захарович кинул мне вслед:

– Ехал бы ты отсюда, Юра! Пока можешь.

Я махнул рукой и, шатаясь, ввалился в помещение школы. Открыто. Значит, кому-то еще дома не медом намазано. Я подошел к стене и сфокусировал взгляд на стенде «Наши учителя». Вот тут, скорее всего, влепят мое фото. Прямо рядом с некой Софьей Максимовной. Надо же, какое совпадение… Это к ней, что ли, присмотреться надо? Я невольно расплылся в глупой пьяной ухмылке.

Про химичек я ляпнул просто так. Теперь с фото над подписью «учитель химии и биологии» на меня смотрела худощавая конопатая девушка. Я был убежден, что рыжие делятся на два типа: яркие-красивые и блеклые-незаметные. Середины не бывает. Софья Максимовна оказалась, на мой взгляд, из откровенно блеклых. Но