Ведьмина застава. 13 жутких историй - Антология

нее не было. Сплошная бугристая маска из множества шрамов и швов, соединявших островки гладкой кожи. Лишенной губ прорезью рта женщина кажется, пыталась мне улыбнуться. Я остолбенел и просто смотрел неотрывно на это несчастное существо. Судя по редким рыжим волосам, это была мать Сони. Меня окончательно накрыла паника, когда я представил, что она всегда была здесь. Тихо сидела в соседней комнате, пока мы тут… О господи… Чувствуя, как подкатывает к горлу тошнота, я поспешно выскочил из дома.

Только у самой школы меня начала отпускать крупная дрожь. Я подошел к окнам кабинета химии и грустно усмехнулся. Соня была уже на работе, проверяла какие-то тетради. Я зябко поморщился, сунул руки в карманы куртки и вдруг нащупал что-то в правом.

Снег?!

Тот самый, «стальной», с ночи? Второй снежок, который я так и не кинул, пролежал в кармане куртки всю ночь, не растаяв в холодном коридоре…

Я резко выдернул руку, рассматривая мокрые пальцы. Ничего. Ни крови, ни шипения, ни отваливающихся кусков мяса. Что во мне такого особенного? Или все вокруг разыгрывают какой-то фарс? Я сжал дрожащий кулак и громко постучал в окно. Соня открыла, испуганно глядя на меня. Покрасневшие глаза выдавали тяжелую ночь, обиды за мою выходку в них не читалось.

– У тебя ведь есть микроскоп? – спросил я.

– Я же химичка, – устало ответила девушка. – Тебе он зачем? Мозги свои рассмотреть?

– Нет. Вот это.

Я протянул ей горсть снега из кармана. Соня в ужасе отшатнулась, схватившись за раму. Но закрывать окно не стала. Вместо этого резко прошипела:

– Залезай!

Я с трудом вскарабкался, помогая свободной рукой. Соня надела перчатки и заставила вытряхнуть в большую стеклянную колбу весь снег из ладони и из кармана. Отнесла в холодильник с препаратами в своей подсобке, потом долго и тщательно оттирала мою кисть каким-то спиртовым раствором.

– Да ничего мне не будет! – раздраженно сказал я. – Сам пытаюсь понять почему. Или все это какой-то театр для приезжих?

– Ну да, – ехидно ответила девушка, продолжая оттирать руку. – Захарыч ноги оттяпал, чтоб дурачка городского позабавить. И все остальные тоже.

– Кто-то по пьяни не помнит, как искалечился. Может, отморозил. А кто-то, возможно, врет. Легенду поддерживает…

Соня влепила мне пощечину.

– Заткнись! Моя мама… Не по пьяни и не врет!

Она отошла к доске, резко сорвала перчатки и швырнула в мусорную корзину. Я почувствовал себя виноватым.

– Прости, Сонь. Я видел твою маму. Случайно. Думал тебя застать, извиниться за снежки…

Я подошел к ней сзади и обнял за хрупкие плечи. Девушка тяжело вздохнула:

– Это отчим мой. Пил как тварь. В один из «стальных» снегопадов мы его тащили домой, рисковали. А он вырвался, маму схватил и головой – в сугроб… Я ее только вчера из больницы забрала. До сих пор снится, как у нее лицо сползает багровой маской… Как она пытается крикнуть и только хрипит… Десятки операций за три года… Кожа, слизистые, даже горло и связки… Зато живая… А алкаша этого Валентин Серафимович в город увез. Говорил, что в милицию сдал. Больше его тут не видели. А снег…

Соня скинула мои руки, прошла в препараторскую и вернулась с микроскопом, колбой и какими-то инструментами. Надела более плотные перчатки и защитные очки. Пару минут возилась со всем этим и наконец поманила рукой.

Я прильнул глазами к двойному окуляру и не мог поверить увиденному. Передо мной на подсвеченном белом фоне кружились невероятно изящные и красивые снежинки серовато-стального оттенка, самых разных размеров и узоров. Именно кружились. Но не падая легким хороводом на ветру, а лежа на плоском стекле и непрерывно вращаясь на месте. Ускоряясь и замедляясь, цепляя друг друга зубцами или в одиночку. Словно маленькие шестеренки какого-то механизма. Смертельно опасного для живой плоти…

Это было необъяснимо и завораживающе, я не мог оторваться или прокомментировать. Потом заметил, что снежинки тают. Превращаются в грязно-серые капли, продолжая вращение до полного растворения.

Я наконец поднял голову. Соня смотрела на меня с нескрываемой насмешкой.

– Отвечу заранее: это просто вода. Грязная, с примесями разных веществ. Ничего необычного. Или, наоборот, нечто настолько сверхъестественное, что наши реактивы не в силах это распознать. Для тела безвредна. В отличие от ее ледяной формы…

– Это Объект сделал? Какое-то новое оружие?

Учительница химии пожала плечами и отвернулась, кусая губы. Воспоминания о том, что случилось с мамой, похоже, крепко выбили ее из колеи.

– Сонь… – Я взял девушку за руки и посмотрел в заплаканные серые глаза с покрасневшими веками. – Поехали отсюда? Вместе! И маму заберем. Будем в городе жить…

– Мы часть Затворок, Юр, – тихо перебила Соня. – Я не могу. А ты уезжай, пока про это не узнали.

Она красноречиво сжала мою руку, на которой снежинки не оставили следов. В дверь класса постучали, заставив девушку вздрогнуть и отойти. Пока она уносила все со стола в подсобку, зашел Валентин Серафимович. Молча и пристально осмотрелся, уцепился за пару грязных следов на подоконнике. Широко улыбнулся и смерил меня колючим взглядом:

– Юрий Вадимович-то у нас романтик! Чего так рано пришел? Бурная ночка?

Я не знал, что ответить, поэтому просто пожал плечами. Директор молча кивнул и вышел в коридор. На пороге обернулся:

– Ничего не хочешь мне рассказать?

Я неожиданно вспылил:

– А вы ничего не хотите мне рассказать? Или у вас не принято приезжих предупреждать об опасности? Сами должны догадываться?

Директор поджал губы, глядя на меня, словно оценивая. Смотрелось это очень высокомерно.

– Приезжие разные бывают, – ответил он поучительным тоном. – Смышленые сами расспрашивают. А те, кто себе на уме, молчат и присматриваются. А мы присматриваемся в ответ.

– И что рассмотрели?

– Что некоторые радио не слушают и в метель без шапки гуляют. «Бабушке назло уши отморожу?» – Валентин Серафимович уже откровенно насмехался надо мной. – И ведь уши-то на месте. И даже пальцы.

Я почувствовал нарастающее беспокойство. Похоже, этому человеку известно все, что происходит в селе. Оставалось прикидываться дурачком.

– Я просто успел в дом к Петру Захаровичу зайти.

«Пока снег еще белый…»

Директор наклонил голову и медленно проговорил тоном театрального судьи:

– Успел, значит? Принято. Работайте. После обсудим.

* * *

Обсудили мы только в конце февраля.

Это последняя и самая глубокая царапина в памяти о том роковом годе в Затворках.

За зиму я неоднократно мотался домой, к родителям. Каждый раз возникала мысль остаться в городе, но я всегда возвращался. Надеялся рано или поздно убедить Соню уехать со мной. После разговора в кабинете химии она совсем отдалилась. Мы редко виделись в школе,