Ведьмина застава. 13 жутких историй - Антология

а вечерами девушка заботилась о маме, избегая даже переписок. Меня это тяготило настолько, что я начал курить. Тогда я еще не понимал, что Соня стала моей первой серьезной любовью. И последней тоже…

Ни в какие инстанции я так и не написал. Захарыч отговорил со своей прямой и бесхитростной логикой. Если все происходило под контролем «сверху», то меня явно «заткнут». Возможно, весьма радикально. А если Москва ни при чем, то мне просто никто не поверит. Загадочный Объект в лесу, полное село инвалидов, женщина без лица, терзающие плоть снежинки-шестеренки… Спустя четыре месяца я и сам уже стал сомневаться, не было ли все это пьяным бредом, как тот скелет в моем сарае. Но отчего-то местные продолжали бояться снегопадов, а радио регулярно оценивало их угрозу. Перед очередной порцией стихов Есенина…

Коллеги и жители села косились недружелюбно и общались неохотно. Словно это мне теперь было известно что-то недоступное всем остальным. Такая смена ролей поначалу даже забавляла. Валентин Серафимович смотрел холодно и мрачно, однако молчал.

«Стальных» снегопадов с той ночи в ноябре больше не было. Школьники заметно расслабились. Они по-прежнему не играли в снежки и ходили в любые осадки укутанными. Но уже не вглядывались в окна так тревожно и неотрывно. За глаза меня почему-то прозвали Роботом. А однажды Антон из шестого «Б» прямо спросил, настоящие ли у меня руки. Взяв его за пальцы, чтобы он ощутил живое тепло, я впервые увидел в глазах мальчика неподдельный испуг. А ведь он единственный, кто не боялся даже снегопадов.

Захарыч, к которому я иногда заходил в мастерскую или домой, советовал опасаться Валентина Серафимовича, повторяя одну и ту же мысль:

– Их власть держится на страхе. А «стального» снега давно не было. Тут еще ты со своим «иммунитетом».

И так уж совпало, что после очередного нашего разговора директор вызвал меня к себе. Заглянул в мастерскую и махнул рукой. Я на минуту задержался во дворе школы и закурил. Нервы это почему-то не успокоило, зато вызвало приступ кашля. По крайней мере, тогда мне казалось, что всему виной сигареты.

В кабинете Валентина Серафимовича было идеально чисто, здесь царила строгая симметрия и практичность. Сам директор сидел во главе длинного стола. Он жестом пригласил присесть напротив. Дистанция меня обрадовала.

Валентин Серафимович долго рассматривал мои руки, лежавшие на столе, потом неожиданно сказал:

– Весна близко! Все еще ничего не хочешь мне рассказать?

– Например?

– Что такое этот «стальной» снег, по-твоему?

Похоже, он выбрал тактику, при которой оппонент не может предугадать ход диалога, теряет нить и становится «легкой добычей».

Я пожал плечами:

– Секретное оружие?

– Оружие… – прищурился Валентин Серафимович. – А в чьих руках?

– Ну точно не в моих!

Я попытался засмеяться, но смех вышел нервным. Директор так недобро уставился на мои кисти, что я поспешил сунуть их под стол.

– А этого никто не знает, – мрачно ответил на собственный вопрос Валентин Серафимович. – Даже Объект.

Он встал из-за стола и начал медленно прохаживаться по кабинету под портретом молодого президента.

– Выбросы, радио, шестеренки под микроскопом, люди в противогазах… Все выглядит как дешевый фантастический триллер. Но что, если Объект не генерирует этот… «снег»… а изучает? Получил откуда-то и теперь пытается контролировать? Не всегда успешно.

Мужчина резко остановился и принял напыщенную позу.

– А знаешь почему? Потому что он живой!

– Кто? – переспросил я. – Снег?

– Именно! Звучит бредово. Но я здесь живу уже очень давно. Помню самый первый «стальной» снегопад. Помню каждый из них! Изучал, наблюдал, анализировал… Чудом не пострадал. Сам по себе снег из металлов не уникален – любой астроном подтвердит. Только не для нашей планеты. И если это металл, то какой? Что-то внеземное, метеоритное? Полностью распадается на атомы, когда тает? Допустим. Но почему эти шестерни столь избирательны? Одежда цела, а плоть – на молекулы?

Ответов у меня не было. Вопросы, которые задавал директор, и правда казались логичными, но почему-то мне в голову не приходили. Собеседник продолжил, важно подняв указательный палец:

– Потому что они не только живые, но и разумные!

Он выдержал паузу, наслаждаясь моим искренним удивлением, потом вернулся в свое кресло и начал объяснять:

– Люди быстро научились бояться снега. Любого, от греха подальше. Калек становилось все меньше, а «стальных» снегопадов – все больше. Но рано или поздно кто-нибудь все равно получал увечья. По пьяни или по глупости…

– Или не по своей воле, – вставил я, вспомнив Сонину мать.

Директор подозрительно прищурился, словно уловил намек на что-то другое, но продолжил:

– И как только стальное окрашивалось красным, «особые» снегопады прекращались. Порой – до следующей зимы. Снег будто хищник или древнее божество, получал свою жертву и успокаивался. Эта схема всегда работала. До сих пор…

Последние слова были сказаны с неприятным нажимом. Я посмотрел в насквозь прожигающие глаза директора. В моей груди, казалось, тоже завертелись какие-то шестеренки, ускоряясь и сбиваясь с ритма. Захотелось вскочить и выбежать из кабинета, но за моей спиной открылась дверь, и в кабинет вошел высокий широкоплечий мужчина. Кузнец, с супругой которого директор крутил роман, если верить Захарычу. И я понял, что своим ходом мне отсюда уже не уйти. Валентин Серафимович подошел сбоку и навис надо мной, опираясь на стол крепким кулаком.

– Поэтому спрашиваю последний раз. Ничего не хочешь мне рассказать?

Я решил блефовать.

– Ладно, вы меня раскусили. Я один из них.

Звучало не слишком убедительно. Кто такие «они», я понятия не имел. Но играть пришлось до конца.

– Отпускаете нас с Соней… Софьей Максимовной в город, я высылаю вам подробности. Объект закроют, «стального» снега больше не будет.

Директор молча переглянулся с кузнецом, потом снова посмотрел на меня и вдруг расплылся в широкой ядовитой улыбке:

– Ах ты, маленькое брехло!

Его кулак со здоровенной золотой печаткой врезался мне в челюсть, вытряхнув сознание.

Я очнулся, сидя на стуле в одних трусах, в полумраке какого-то длинного помещения. Было очень холодно, спина затекла, пошевелиться мешали веревки, стянувшие тело. Челюсть болела, в голове отдавался каждый звук. В тусклом желтоватом свете лампочек тут собралась, наверное, половина села. Многих я знал, а кого-то видел впервые. Костыли и подвязанные рукава выдавали людей, пострадавших от снегопадов. Теперь все они ждали ответов. Или наказания. Виноват ли я хоть в чем-то, их едва ли интересовало.

Валентин Серафимович стоял в свободном полукруге, спиной ко мне. Бо́льшую часть пламенной речи я, кажется, пропустил.

– Так что я спрашиваю вас, дорогие сограждане, – гремел голос директора, – если снег сегодня не соберет урожай, не возьмет ли он