Ведьмина застава. 13 жутких историй - Антология

Полина Степановна подслеповато прищурилась, разглядывая меня, потянула носом воздух и, видимо сделав какие-то свои выводы, молча повернулась ко мне спиной. Махнув рукой – мол, иди за мной, – повела в комнатушку, что была дальше по коридору. Там она еще раз махнула рукой – типа, располагайся – и все так же молча вышла. Странная старуха. Немая, может?

В комнатке тоже было негусто с обстановкой. Узкая кровать с панцирной сеткой, тумбочка, стул и шкафчик с покосившейся дверцей. На окне все те же кружевные занавески, явно связанные вручную, два горшочка с фиалками и старая керамическая вазочка с отколотым горлышком. Пахло в доме приятно – то ли сушеными травами, то ли сеном.

Разложив свои вещи, я плюхнулась на кровать, застеленную байковым одеялом. Сетка пружинила, матрас был мягкий, вышитые наволочки на двух подушках пахли свежестью… И через пять минут я провалилась в сон.

Я стояла на краю берега, покрытого обледеневшей коркой грязи, у моих ног под тонким слоем льда крутилась вихрями серая мутная вода, заполнившая все пространство до горизонта. Тяжелые волны вздымались вдали, перекатывались медленно, словно это было желе из воды и пыли. Внезапно корка льда под моими ногами треснула, ботинки заскользили, и я, неловко упав, съехала в воду. Дикий ужас охватил меня: уйдя под воду с головой, понимая, что зимняя одежда намокла и тянет на дно, я стала пытаться выплыть на поверхность. Но как только выныривала, волна плотным студнем прихлопывала меня, отправляя опять туда, где нет воздуха, туда, где точно умру. Уже понимая, что не могу вдохнуть, что умираю в этой мутной воде, так нелепо барахтаясь в попытках сохранить свою жизнь, вспомнила о маме. И мне так стало ее жаль, до слез. Ведь мама будет рыдать на моих похоронах, ей будет больно. Уходя все глубже под воду, я просто заливалась горькими слезами. Вода все сильнее сдавливала, пыталась сломать ребра…

Дернувшись, я открыла глаза. На моей груди, подогнув лапки калачиком, лежал здоровый черный кот, внимательно разглядывая мой нос зелеными глазищами. Фух, ну и сон… Так страшно и горестно мне давно не было. Спихнув кота, который возмущенно мяукнул, поняла, что очень хочу в туалет. Надо у бабы Поли спросить, где это. Наверняка на улице, ток куда топать? Быстро глянув на экран телефона, выяснила, что уже 23:32. Вот это я поспала. На улице было светло, почти как днем. Удивительно. Белые ночи – все-таки здорово. Не надо впотьмах шариться по чужому дому. А бабка спит уже, наверное. Ну да ничего, разберусь как-нибудь.

Осторожно ступая на цыпочках, чтобы не разбудить хозяйку, пошла по коридору к выходу. И дернул меня черт повернуться, проходя мимо двери в большую комнату.

Баба Поля не спала. Она сидела на стуле у окна и, отодвинув занавеску, что-то увлеченно разглядывала на улице. Я застыла на месте, боясь, что половицы скрипнут. Потому что бабка выглядела как-то странно. Седые короткие волосы торчали на ее голове дыбом, как у ежа иголки, руки отбивали неслышную дробь по подоконнику, рот кривился, уголки губ скакали то вниз, то вверх, обнажая крупные желтые зубы. Она что-то шипела, глядя на улицу.

– От шаболды, от ш-ш-шаболды… – донеслось до меня.

А потом старуха вытянула шею вверх, словно черепаха. Маленькая голова с торчавшими во все стороны волосами закачалась на невероятно длинной морщинистой шее, напоминая шипящую кобру. Зубы скалились, тонкие губы шевелились как бледные червяки, руки бабки стали колотить по подоконнику сильнее, отбивая какой-то рваный ритм. Это было так жутко… Я почувствовала, что до туалета точно не добегу. Пол подо мной скрипнул, бабка резко обернулась. Мгновенно втянув шею, она испуганно заморгала, досадливо сморщилась, завозившись на стуле.

– Тху ты, забыла про тебя! Чего, девка, проголодалась?

– Да нет, бабушка. А где у вас туалет? – почти выкрикнула я и, не дожидаясь ответа, рванула к выходу из дома.

– За теплицей… – уже на крыльце услышала ответ.

Возвращаться было как-то стремно. Помаявшись на крылечке, осмотрела двор. Ну, ничего особенного. Напротив крыльца сарай какой-то, из таких же почерневших бревен, как и дом, справа массивные, покосившиеся от старости ворота с калиткой, слева огород. Под окнами кусты сирени да раскидистая старая пихта, положившая лапы прямо на крышу дома. Дом как дом. Но хозяйка меня пугала. Что у нее с шеей? Может, у бабки такое прозвище, Лешачиха, недаром? Откуда-то вынырнул черный котище и стал крутиться вокруг ног, подергивая хвостом.

– Чего тебе? Из-за тебя во сне утонула, так на грудь давил, лосяра! – прошептала я коту и отодвинула его ногой. – Иди давай, мышей лови.

– Дур-р-ра… – промурлыкал кот и, горделиво задрав морду, прошествовал к сараю.

Поежившись и посмотрев по сторонам, я зашла в дом, на ходу размышляя, не стоит ли мне сходить к врачу. Котов, говорящих гадости, не бывает, значит, в ушах шумит. А может, и бабка нормальная, а я – нет. Галлюцинации от переутомления. Ну, часто же со студентами усердными такое бывает. Кто-то таблетки потом жрет, а кто-то в петлю лезет.

Полина Степановна за это время накрыла на стол. Откуда-то появились чугунок с дымящейся парком картошкой, засыпанной резаным укропом, тарелка с терпко пахнущими солеными огурчиками, большие ломти ржаного хлеба на деревянной доске, какие-то маленькие соленые грибочки в керамической миске и блюдце с желтым сливочным маслом. У меня заурчало в животе.

– Настасья, поди! – приглашающе махнула рукой баба Поля. – Исти будем, я тож с тобой посижу.

Волосы старушки уже были причесаны, шея обычной длины, и вроде все было нормально, но я все равно настороженно присматривалась к бабке. А она навалила мне из чугунка душистой картошки в большую тарелку, туда же щедро сыпанула грибочков, положила пару огурцов, а со сковородки, стоявший на печке, выловила кусок обжаренной домашней колбасы. Пахло так вкусно, что эту колбаску я стрескала в первую очередь, с картошкой, заправленной маслом. Охренительно просто.

Хозяйка, хитро сощурившись, улыбнулась:

– Тебе, девка, осьмнадцать-то есть?

– Двадцать один скоро. А что такое?

– Ну эта хорошо. Вота мы с тобой на ночь-то по румочке. Чтоб спалось тебе слаще.

Баба Поля достала из буфета старинные высокие рюмки, графин со светло-зеленой жидкостью и налила нам по сто грамм.

– Сама настойку делаю, на травках. Ты пей, не боися. – Подмигнув мне, старушка лихо опрокинула рюмку в рот, крякнула и закусила грибочком.

Настойка обожгла рот, теплым клубочком скатившись по пищеводу. На языке