Ведьмина застава. 13 жутких историй - Антология

это по запаху чуем. Ты знаешь, что безумие имеет запах? Приезжают иногда к нам такие… высокодуховные и просвещенные где-нибудь в Индии или в соцсетях. Думают, тут будет им место силы, будут вековые обряды, благость и умиротворение. Экзальтированные дамочки в широких штанах, как у персидских наложниц, и с травяной едой. Ты бы видела тот цирк, что они на берегу Кокшеньги устраивают. Падают, катаются по земле, поют невесть что, руками странно машут, мол, приобщились к обрядам нашим. А на самом деле – пахнут безумием. Кто-то – только зарождающимся, кто-то – в самом цвете. Нормальных, как ты, мало, очень мало. Ценный ты кадр, то-то тебя сиделицы к себе потянуть хотели.

– Какие сиделицы? – Я все еще ничего не понимала.

– Те, кто у колонки стояли. Эти женщины приехали сюда, потому что некуда идти им в родных местах. Не ждет их там никто. Из колонии вышли, поскитались, да если мозги на место встали, то сюда иногда таких прибивает, как щепку к берегу. Ну да мы их принимаем, втолковываем, как им жить. Не всегда получается, но защитники из них хорошие.

– А мужчины ваши где? Ни одного не видела, и детей тоже. Дети тут есть?

– Детей никто из нас иметь не может. Да и опасно сюда с детьми приезжать. Они у козлов первые жертвы. А мужчины тут чахнут да умирают. Место такое. Знаю, что есть деревни у других разломов между мирами, где только мужчины живут, а женщины не приживаются. Каждый несет свою долю. Ну, да это даже хорошо. Еще раздоров из-за мужиков нам не хватало.

Ну да, ну да, если они из-за булок так ругаются, что ж из-за мужчины будет? Клочки по закоулочкам полетят от вязаных кофточек. Ах да, вот еще назрел вопрос.

– Баб Поль, а почему вы всегда в теплом? На улице жарища же. У всех кофты, а ваша подруга Лида Беркина в салопе плюшевом, не жарко вам?

– Да кровь не греет уже. Многие из нас так давно живут на этом свете, что и счет потеряли. А у Лидки салоп – естественная принадлежность, так сказать, – засмеялась старушка.

Не очень понятно, но хотелось спросить еще.

– А вот этот человек в форме – он кто?

– Начальство наше. Ты что, думаешь, про такие места никто, кроме живущих здесь и просвещенных ебанашек, которые «слышали звон», не знает? Здесь тебе не Шамбала. У нас все под контролем. Специальная организация нам помогает. Обеспечивает. Договор у нас.

– А вот еще хотела спросить… – открыла рот я, но баба Поля резко меня перебила:

– Так, время сбора. Наши там уже балаган для пришлых закрыли и ждут. Пошли. Надень потеплее чего, ночи прохладные.

– А можно еще спросить? В доме ванная, а туалет на улице. Как так? Зимой же холодно.

– А это, Настасья, традиция. И потом, у нас тут есть умелицы волну на говне поднять. Уж лучше не в доме.

На улице было светло, почти как днем, за краем леса пряталась вечерняя заря, крася небо в розоватый цвет. Улицы деревни были пусты, и только иногда из дворов выходили старухи, кивали моей спутнице и пристраивались рядом с нами. В руках они несли длинные дубины, утыканные гвоздями-десятками со срезанными шляпками. Молча вышли на окраину деревни небольшим женским отрядом.

До берега реки Кокшеньги было всего ничего. А там уже горел высокий костер, сбоку от него стояли старушки в два ряда и, пригорюнившись, пели какую-то заунывную песню.

– Все ли собрались? – внезапно зычно крикнула баба Поля. – Все ли готовы?

– Морошкиных ждем еще, – откликнулась одна из старушек.

– Да чтоб их. Уже одиннадцать. Чертим круг!

От толпы отделились три женщины и пошли вокруг костра, волоча за собой те самые палки, утыканные гвоздями, вспахивая землю. Борозда получилась довольно глубокая. Потом вышли Поля и Стеша, стали класть в бороздку пучки трав, напевая при этом. А когда остальные женщины присоединились к пению, меня мороз по коже продрал. Высокие голоса подхватили мелодию, слова вплетались в вечерний воздух, в завороженно качающие листвой деревья, возносились к небесам, плавно нисходя до примятой десятками ног травы.

На вечерней зоре, на высокой горе

Стоит дуб вековой, под ним гроб золотой,

У том гробе мертвец, в домовине жилец,

Вокруг ведьма ходит, речи заводит:

«Пойду по кругу, позову подругу

На веселье, на здраво, на зелены дубравы.

Кто костей хотел, два мешка съел,

да чтоб подавился, мертвечиной травился.

Чтоб его загнуло, кишки завернуло,

Не исти, не истись, по земле не нестись.

Земля наша, дай плоти́, нас защити.

Слово мое крепче камня, крепче железа,

Отныне и до века. Гой!»

Пока травки закидывали в канавку, бабульки собрались у костра, встали у круга, не заступая в него. Как припевка закончилась, они тоже заголосили: «Гой, гой!» От их боевых кличей аж уши заложило. А потом началось интересное.

Все повернулись к бабе Лиде, словно ожидая чего-то. Та взмахнула руками, коричневый плюшевый салоп сверкнул стеклянными пуговицами, а огонь в костре загудел, взметнулся почти до вершин елей, что росли неподалеку. Видать, не только тесто у бабки высоко всходило.

Огонь облизывал жаркими языками розоватое небо, белая ночь накрыла берег реки тишиной, словно саваном. Потрескивали поленья в костре. В этой дикой тишине, где даже птицы перестали вести вечернюю перекличку, женщины стали входить в круг по одной, преображаясь на глазах и молодея. Шаг в круг – и на одной из них появились форменные юбка, сапоги и зеленая гимнастерка с расплывающимся красным пятном на груди, чьим-то облачением стала серая арестантская роба с нашивкой на кармане, кто-то стоял в круге в мятой льняной рубахе, длинной юбке и лаптях, но бабка Лида поразила меня больше всего.

Когда Лида Беркина вступила в круг, сгорбленная спина ее распрямилась, а потом бабку сложило пополам. Ее стало выворачивать, изгибать под немыслимыми углами, а плюшевый салоп, казалось, врастал в кожу. Через пару секунд в круге у костра обнаружилась огромная матерая медведица, которая, гулко рыкнув, заняла свое место за кругом.

В голове заорал Руби Род: «О май гад, о май гад… Корбен, Корбен! О май гад!» В районе задницы ощутился холодок, но тут стоящая рядом баба Поля сказала:

– А теперь Аглашка.

Это была та женщина, у которой я изначально должна была остановиться. Аглая Ивлева. А вот она, войдя в круг, обратилась здоровенной волчицей. Дальше все поплыло, словно в тумане.