Сиамский код - Александр Леонидов

– И с неизбежностью? – перехватил я недосказанную мысль в полёте. – По-другому у них не получается. Хотят – а не получается. Капиталисты соглашаются с фашизмом только вынужденно, только когда их к этому вынуждают. А вынуждает их к этому их собственное множественное число.

– Не очень понятно!

– А по-моему, очень даже просто! У слова «ножницы» нет единственного числа, а у слова «капиталист» – множественного. Если вы владеете Воловьими Лужками, а я хочу ими завладеть, то появляются два капиталиста, претендующих на одни и те же Воловьи Лужки… И что делать?! Понимаете, если человек при защите своей частной собственности самоубийственно попытается совместить богатство с добронравием… – Я тяжело вздохнул, вспомнив своего любимого тестя, камергера Званьева, убитого за одну лишь вину: бесхребетную и мягкотелую неспособность защищать унаследованное. – …То собственность у него отберут. И будут рвать друг у друга из рук до тех пор, пока не найдётся тот, кто станет её защищать за собой любой ценой, ни на что не отвлекаясь и не оглядываясь… А когда собственность вот так люто оберегают – это и называется одним словом: «фашизм». Если вам не нравится слово – подберите другое, суть-то от этого не поменяется!

* * *

После освобождения из тюрьмы Пибул Сонграм, вопреки своему обещанию не участвовать в политической деятельности, стал самым деятельным образом искать пути возвращения к власти. Весной 1947 года группа сторонников Пибула создала консервативную партию «Право в силе».

В апреле 1948 года Пибул вновь пришёл к власти в качестве премьер-министра. Уже ставленником англичан, которым весьма понравилось, как он обслуживал японцев в прежней своей, по буддийски говоря, «реинкарнации»…

21

А я, в 1944 году эвакуированный секретным каналом из Бангкока на север, некоторое время пробыл военпредом в «Особом районе» Китая, пока не заменили по выслуге лет. Мао, который любил дарить соратникам свои фотографии, подарил и мне постановочное фото, на котором они с женой, великолепной Цзянь Цинь, бывшей актрисой, а ныне пламенной соратницей вождя «ватников», романтично смотрят в закат. Тушью Мао собственноручно нацарапал, как у него водится, восточное изречение: «Дорогой Фан Кло, глядя на меня с этой красоткой с завистью, ты поймёшь и мою ревность».

Я и не глядя – всё понимал. Цзянь Цинь была самой красивой китаянкой, которую я видел, женщиной поистине феноменальной, эталонной восточной красоты, а все китайцы вокруг неё напоминали наши русские мягкие набивные игрушки: ватные штаны, ватная куртка, неестественная бесформенная пухлость получающегося комка, обтянутого холстиной… А по-другому в «Особом районе» было и нельзя: замёрзнешь! У нас в таком виде ходят на зимнюю рыбалку, причём исключительно мужики. А китайские коммунисты ходили такими всегда и все.

И Цзянь Цинь тоже. А ведь она не случайно взяла себе царственный псевдоним: на русском он звучал бы – «Мечислава Рюрикович»[76]. Я как-то перевёл ей, она неуверенно, глотая средние гласные, повторила, серебристо, как умеют только китаянки в нежном цвете поднебесной юности, рассмеялась, и сказала, что русская версия ей очень нравится. Может быть, простая дипломатическая вежливость?

На самом деле огненную красотку звали Ли Шумэн, она родилась в семье плотника и в 16 лет, подталкиваемая неутолимой жаждой приключений, сбежала с бродячими актерами. Стала самой успешной актрисой только-только начинающегося китайского кинематографа, и, глядя на старые афиши, которые они с Мао бережно хранили, – я понимал, почему: даже не зная китайского, я бы сходил на такой фильм, лишь бы на неё посмотреть…

Её воспевали, боготворили, газеты вели счёт несчастным мужчинам, которые из-за неё покончили жизнь самоубийством, обсуждали её образы в спектаклях по Ибсену. Но что-то случилось в этом фарфоровом сосуде совершенства – она бросила всё и сбежала из сказочной роскоши своей актёрской жизни к коммунистам. Из платьев тончайшего шёлка впрыгнула в грубый, бесформенный шар ватника и ватных штанов, которые при использовании ремня на талии превращают любого человека в подобие снеговика…

Выбор есть выбор, порой выбор человека – странная штука, порой его не понимают окружающие, а порой мы только смутно догадываемся о причинах. Но Мечислава Рюрикович свой выбор сделала, и на всю жизнь. Ветреная красавица, наповал разившая мужчин, решила, что и мировой капитализм она так же легко поразит. И у неё почти получилось, но это уже другая история…

Вместе с Мао Мечислава составила удивительную и гармоничную пару восточной мудрости и восточной красоты. И всё же её тоска по былой светской жизни иногда выглядывала из набитого ватой «костюма снеговика», особенно в узком кругу, где чужие глаза не смотрят…

Мои же не считались в этом кругу чужими. По долгу службы я часто бывал в добротной деревенской фанзе с глинобитными стенами, в которой партия разместила Мао. Ему, крестьянскому сыну, там было очень комфортно (он вообще был аскет по натуре). Его великосветской супруге – не очень. Да и как могло быть иначе в этом простяцком закуте с земляным полом и черепичной крышей, безо всяких, привычных кинозвезде, городских удобств? Мао всё время работал, а спал на створке двери собственного дома, снимая её на ночь с петель.

– Мы, китайцы, люди странные, Фан Кло! – смеялась с ноткой грусти Цзянь Цин, помнившая лучшие шанхайские отели европейского типа. – У нас дома запираются днём, а ночью без дверей…

– Ну, потому что воровать у нас нечего! – добродушно разъяснял Мао. – Двери у китайца не от воров, как у вас, белокожих, а от дневного зноя, для прохлады…

Как настоящий коммунист, Мао вообще не имел личных вещей, и всё же кое-что у него могли украсть: книги, каллиграфические свитки и картины. Это была его слабость, картины и свитки он таскал с собой даже в самые беспокойные времена, а в остальном жил не богаче любого из китайских крестьян. Внутренняя обстановка их с Мечиславой домика мало отличалась от традиционного жилища бойцов китайского сопротивления, насельников «опорных баз».

Обычно это были пещерки, выкопанные в рыхлых, песчаных мелкосопочниках, но китайцы очень любят наводить посильный уют, они умудрялись в пещеру (!) вставлять решетчатые деревянные рамы, которые «стеклили» (это уж я так, на европейский лад склоняю) вощёной бумагой. В такой пещерке я чувствовал себя и древним монахом печерских лавр, и лилипутом, попавшим вовнутрь традиционного китайского фонарика…

Там жили просто, и так же просто, впроголодь питались: какими-нибудь подвядшими в обозе бесконечных переходов овощами, грубыми сортами необрушенного[77] риса, и вообще всем, чем бог пошлёт, включая кузнечиков. Разве что французы кушают позорнее китайцев, ибо насекомоядные китайцы до моллюсков всё же не опустились (или