Сиамский код - Александр Леонидов

Мао тоже так обедал, и свою изнеженную Мечиславу Рюрикович, весьма честолюбивую даму, так кормил, и пробовал меня к такой диете приучить, да не поддался я. И даже не в моей гастрономической избалованности петербуржца тут было дело, а в чести Великой Державы, которую я представлял. Вокруг меня в «Особом районе» толклись англичане, американцы – дипломаты, журналисты, шпионы – и что бы они доложили о Великой России в свои злокозненные центры, если бы увидели советского генерала, Героя Советского Союза за блюдом с пустым необрушенным рисом? Необрушение риса стоило бы мне обрушением репутации, и я предпочёл наоборот…

Я затребовал к столу всё, что было в распоряжении Мао, и чем сам Мао пользовался только по праздникам: подавать утку по-пекински, свинину в соевом соусе, блюда из карпа. Из рациона Мао я на всю жизнь полюбил только одну пряность – подсушенный на огне острый перец. Мао хрустел его стручками очень часто, как сладкоежка конфетками, и это действительно вкусно, особенно когда распробуешь и втянешься…

– Вы коммунист со стажем, Фан Кло, – упрекал меня Мао. – А стол у вас в фанзе соблазнительный, как у гизов…

Мао не имел в виду знаменитых французских герцогов-фрондёров Гизов, как я сперва удивлённо подумал; оказалось, что их родовое имя случайно совпало с китайским наименованием дворянства, аристократии.

– Ну, что поделать, – не смог обойтись я без юнкерской дешёвой рисовки. – Белый я, белый, хоть весь кошенилью вымажусь, кумачу в тон, а нутра-то не обманешь… И классового чутья…

– Шапошников, Говоров, граф Игнатьев, граф Толстой… – недовольно сморщил своё, и без того лимонно-кислое личико Мао, и узкие глаза его сжались совсем уж в щёлки. Злые щёлки.

Подливая масла в огонь, я охотно и в чём-то мстительно подсказал первые вспомнившиеся мне имена царских генералов при товарище Сталине.

– …Бонч-Бруевич, Загю, Новицкий, Самойло, Крузе…

– Робинзон? – поддел меня начитанный Мао.

– Крузе? Не совсем… Но тоже экзотичен: Аполлон Крузе. Генерал-майор белой армии, служил у Колчака, и в советской тоже пока генерал-майор… Но, я слышал, выдвинут на повышение…

– Иногда мне кажется, – сознался Мао, – что Иосиф Виссарионович доверяет белым больше, чем своим, красным соратникам…

– Это и неудивительно, – прибег я к уже знакомой читателю притче. – Вот если бы вы были слоном – вы бы кому больше доверяли: киту или другому слону?

Мао такие притчи с лёту понимал: смеялся очень заразительно. И в самом деле – рассуждал он – чужой и есть чужой, у него интересы вдалеке, а свой претендует на всё твоё…

Говорят, эту мою притчу он рассказал потом дьявольскому Киссинджеру, когда изменил нам с американцами, крутнувшись на каблуках – которых у него никогда не было, он предпочитал войлочные тапочки, – на 180 градусов…

Впрочем, один ли он предатель, и не мы ли предали его раньше, не оставив ему выбора в большой геополитической игре?

В 1956 или 1957 году, точно уже не помню, делегация ЦК КПСС во главе с Микояном приехала в КНР, чтобы ознакомить китайских товарищей с результатами XX съезда и секретной речью Хрущева на нем.

Маоисты невозмутимо выслушали отчет советских коллег, а потом маршал Пэн Дэхуай спросил у Микояна:

– Товарищ Микоян, если Сталин совершил все эти ужасы, почему вы не протестовали?

– Нас бы тут же расстреляли! – неотразимо, как ему казалось, ответил Микоян.

Маршал Пэн Дэхуай странно посмотрел на Микояна и сказал в упор, раздельно:

– Какие же вы коммунисты, если так сильно боитесь смерти?

У нас неправильно понимают слово «предательство». Того, кто кажется тебе выгодным и удобным, – никто, даже предельно склонный к иудству, никогда не предаст, прилипая к нему в шкурных интересах.

А предаёшь-то ведь только то, что показалось тебе невыгодным и неудобным в сложившейся ситуации, хоть ты с этим и для этого родился, присягал этому… Но так получилось, что теперь это кажется тебе проигравшим, и ты рассуждаешь, что вовремя выпрыгнуть из безнадёжного дела – не предательство, а предвидение. Наверное, атеизм в самом корне своём несёт это и при другом отношении к жизни был бы невозможен.

Зная ответ китайского льва Микояну, можно сказать, из первых рук, я всё время думаю о ней и никак не могу додумать до конца… Всё тает в тумане…

Есть такое понятие «туман войны» – я же запомнил особый «туман Мао», внутри войны, но личный, индивидуальный. Понять Мао никто и никогда не мог, возможно, он был слишком великий человек, чтобы мы, простые смертные, смогли бы его до конца понимать. А ещё Мао Цзэдун страшно много курил, так что в его обществе любой посетитель всё время чувствовал себя как в тумане…

И, подобно легендарному Юлию Цезарю, Мао занимался сразу несколькими делами: обедая, читал, разговаривая, писал письма. Вполне, и со смаком, вписавшись в роль большого политика, Мао никогда на людях не пил больше одной рюмки вина. Ни иностранные послы, ни собственный партактив никогда не заставали его с чем-то более крепким. Но узкий круг его знакомых знает, что это была маска, а так-то Мао очень любил бренди и порой, по крайней мере, при мне, – набирался изрядно.

Эти наши совместные попойки и дали Мао повод для, пусть и в шутку, но ревности. Я подарил тосковавшей по роскоши Цзянь Цинь пристяжной каракулевый воротник с советской генеральской формы, тем более что мне их выдали сразу несколько комплектов: у них же есть сроки замены, и пока я служил далеко от Родины, они у меня, получается, копились на складе интендантства.

Нужно было видеть, с какой нежностью давно лишившаяся мехов красавица гладила этот мех! Иногда же, когда бренди шло особенно хорошо, она, с извечной женской страстью к переодеваниям, накидывала на себя мою шинель или китель и танцевала нам с Мао удивительные, журавлиные традиционные китайские танцы, в которых представала колдуньей, преодолевшей силу земного притяжения… Не скрою, потом было приятно вдыхать цветочный аромат её тела, приложив к лицу скинутый ею генеральский приталенный китель…

На это Мао и намекал, подарив мне необычайной ценности раритет, личное фото с собственноручной монографией. Так мы и жили – в целом дружно, хоть иной раз и «подкалывая» друг друга – пока меня не отозвали в Москву…

* * *

Странно и больно было мне через столько лет встретиться с младшим братом, Генни. У них с Софи было уже четверо взрослых детей, генеральская квартира, генеральская получка и дача, по иронии судьбы в хорошо знакомых нам смолоду краях.

Урусовские леса, охотничьи угодья, где когда-то, при царизме, мы впервые, два юных обормота, выбрались