Сиамский код - Александр Леонидов

росинки сырой стерни – ду́ши и призраки бриллиантов. В разорванном прогалами прозрачности утреннем тумане с воловьей покорностью разлеглись тучные, отмокшие ночью под ливнем стога…

И думаю, говорю им, но на самом деле себе: ну вот и выпало мне дожить до 70-х! Кто бы мог предсказать, что я увижу этот солнечный мир, эти новые кварталы, эти смеющиеся фонтаны на площадях и эту моду «мини-бикини»…

Я, старый маразматик, заживающий чужой век, барон Ацхель-Теобальд-Вильгельм Лёбенхорст фон Клотце в эру космических перелетов и атомных электростанций чувствую себя пошарпанным средневековым комодом в антикварной лавке.

Живу я в замечательной, как и у брата моего, генеральской квартире, правда, немного пустоватой, потому что старику, обрубившему все концы прошлого, ничего из имущества не осталось, да ничего и не нужно.

В спальне у меня расположилась больничная кровать – белая, металлическая, жёсткая. К первым двум её качествам я был равнодушен, третья же мне нравилась, помогала держать себя в тонусе, а осанку – и во сне. К тому же, поскольку я всё больше живу между домом и больницей, мне легче переносить переход на койку в клинике, ничего не меняется…

Я получаю большую генеральскую пенсию. И долог, нестерпимо долог стал мне каждый день до вечера.

Моей карьере пришёл конец, когда в Генштабе мне предложили «вместе со всеми» осудить культ личности Сталина.

– Кого?! – изумился я.

– Ну… – немного замялись коллеги-генералы, – сталинизм… У нас теперь курс на борьбу со сталинизмом…

– А борьбу с фашизмом, я так понимаю, вы уже закончили?

– Ну, как бы да…

– А мировой фашизм об этом знает? Ну, то, что вы теперь ему не враги?

– То есть… что вы такое говорите, Александр Романович…

– А то у меня случай был! – предался я по стариковски воспоминаниям. – Пибул мой обо всём с японцами договорился, в страну их пригласил, а рядовых солдатиков на заставах не предупредил… Так они в японцев стрелять стали! Пока им из Генштаба дозвонились, несколько часов прошло… С фашистами тоже у вас может так выйти: не знаючи, возьмут, да в вас и пальнут ненароком…

После этого мне дали понять: «есть мнение», что я «не вписываюсь в нынешнюю конфигурацию власти». «Ну и преклонный возраст, инвалидность…». Так глухая пенсия полного отставника называется на партийном языке КПСС…

– Вы мемуары пишите, чтобы не скучать… – посоветовала мне кадровичка Минобороны, когда пенсион выписывали. – Неужели Герою Советского Союза вспомнить нечего?

– У меня, милая барышня, что ни воспоминание, то под подпиской о неразглашении… Работать хочу! Стыдно жить, не работая, да и скучно…

В итоге я получил приглашение на командирские курсы «Выстрел» – на занятия по истории и классическим приемам разведывательных операций.

Представил меня слушателям сам заведующий, в чине на две звезды выше моего отставного, и очень лестно представил:

– Вот перед вами генерал-майор Александр Романович Клотцев. Он в белой армии дослужился до полковника, у Гитлера был полковником, в королевской армии Таиланда стал генералом, и у нас генералом остался… – Заведующий как-то погрустнел, выводя из моей судьбы поучительную для лоботрясов-курсантов истину: – Что доказывает: умный человек нигде не пропадет… А вы учиться не хотите…

И я стал читать лекции. Это по мне – ведь я живу в чужом времени. Мне посчастливилось застать страну, в которой нет голодных, нет безработных, в которой никчемный пенсионер вроде меня может божественным кефиром наполнить целую бочку… А ведь я жил ещё в те времена, когда кефирные грибки воровали у горских князей с риском для жизни, и за стакан кефира могли знатоки золотой империал выложить…

Наверное, мне следовало бы умереть чуть раньше моего срока – чтобы умереть полностью счастливым. Чтобы умереть, уверившись: мои мрачные прогнозы не сбылись, а мои предчувствия оказались ложными, и фашизм – вовсе не прямой плод школьного атеизма…

Но я продолжаю жить. И мне стали сниться кошмары. Дама-дохтур говорит – это следствие простатита, я плохо сплю и по много раз за ночь хожу в туалет… Но сдается мне, что боли в паху я перетерпел бы куда с меньшим расстройством…

* * *

Я ходил в эту поликлинику по делам грустным и прозаичным, посещал онкопроктолога, не скрывавшего своего изумления – как мне удалось дожить до моих лет. Я носил сюда, как дань, анализы мочи и кала, и потому (будьте ко мне снисходительны!) – особенно восхищался таким вот сценкам, иногда встречавшим меня в обители пенсионерской скорби.

Две девчушки-медсестры, в белых сатиновых форменных халатиках, под которыми, казалось, ничего и нет из одежды (а из остального весьма даже завидно есть), щебетали в регистратуре:

– Он уже очень старый, но, ты знаешь, Надька, это пор-р-рода! Ну, понимаешь: осанка, походка, взгляд, жесты… А как говорит! Одно слово: петербуржская голубая косточка!

Догадываясь, о ком они, я украдкой, бочком подкрался поближе и попытался смутить юных нимф:

– Честь имею представиться, генерал-майор Советской армии, барон Александр Романович фон Клотце… Чем могу служить, сударыни?

Но девушки ничуть не смутились, а заулыбались довольно плотоядно, призывно, отчего во мне разлилось старое моё лампадное масло: как ни крути, а старого кобеля не переделаешь…

– Ах, барон! Так приятно! Это снова вы!

– Ну, ещё и генерал…

– Александр Романович, у нас спецполиклиника, у нас генералов как собак нерезаных, каждый второй – генерал! А вот из баронов вы у нас один!

Да, я остался один. Что знают эти девочки про великие потрясения, для меня – ещё вчерашние, а для них – далёкие, словно речь идёт о фараонах ранних династий…

Когда великая революция или великая война заканчиваются, то их пытаются засахарить в совершенно неправдоподобный миф. А знаете, почему? Потому что все хотят забыть. Сторонники – их невыносимую боль, а противники – их причины…

* * *

В 1947 году, в постоянно переименовываемый «туда-обратно» Сиам, который никто уже не знал, как звать, Таиландом или Сиамом, отправился первый официальный представитель Советского Союза Сергей Немчина. Таким, как я, выпало писать напутственную аналитику формально первому, но фактически, разумеется, не первому советскому послу.

– Всё же, Александр Романович, – спросили меня официальные представители МИДа в серых плащах и фетровых шляпах «котелками», – после падения Пибула в Сиаме – фашизм? Или уже нет? А при Пибуле там был фашизм? Или что-то иное?

– Почему вы меня об этом спрашиваете?

– Помилуйте, кто ж ещё лучше вас знает и Сиам, и фашизм?!

Я, в общем, рискуя, пусть не сильно, но всё же, как бы невзначай спросил:

– А что говорит об этом марксизм?

– Ничего не говорит, – не побоялись мои собеседники колкого вопроса. – Дело в