Сиамский код - Александр Леонидов

Плек Китта Санка носил мундир русского гвардейского фасона, очень напоминая в нём Деникина, Юденича, а особенно бурята Лавра Корнилова, и это не случайное совпадение, не какая-то сугубо эстетическая гримаса истории! У всех у них было общее дело, которое некоторые понимали ясно, отчётливо, как мой знакомый Плек, а другие – как Деникин – очень и очень смутно, словно через прокопчённое стекло… Все эти люди зачем-то хотели остановить и повернуть вспять историю человечества.

Я отдаю должное их талантам и умению, твёрдости и мужеству, нестандартности решений, позволявших им добиваться порой больших успехов, от которых у коммуняк (далеко не безупречных ни умом, ни нравом) «пригорало» до палёной вони лобковых волос…

И только одного не могу я понять: зачем они всё это делали? Что за интерес или корысть засунуть человечество обратно в Средневековье или Древний мир?

– Победу над фашизмом, – объяснял я советскому руководству, когда приглашали выступить, – история засчитает только в том случае, если победителем будет Советский Союз! Если же победителями фашизма объявят себя англосаксы, то это никакая не победа, а игра с нулевой суммой, перемена мест слагаемых, от которой итог не меняется! Оставьте иллюзии, не было и нет никакой «мировой демократии»! Её нет ни в Американской, ни в Британской империях. Нет у них никаких идейных, мировоззренческих расхождений с Гитлером! Весь их конфликт – иллюстрация старой поговорки о том, что двум медведям в одной берлоге не ужиться. Но победа медведя над медведем не есть поражение «медведя вообще», абстрактного медведя, потому что хоть проигравший был медведем, да ведь и победитель тоже медведь! Неужели вы всерьёз полагаете, что англосаксы менее жестоки, чем Гитлер, построят меньше концлагерей или загонят туда меньше узников?! Если вам нужны доказательства моих слов – то взгляните на послевоенную судьбу испанского Франко или моего знакомого Пибула Сонграма! Посмотрите, с какой заботой англосаксы опекают всю гитлеровскую клиентелу, как только та согласилась поменять покровителя!

Это объяснимая ситуационным братством по оружию, но стратегически очень большая и опасная ошибка – счесть, будто кроме фашизма есть ещё какой-то другой капитализм, что фашизм – капитализм испорченный, «особый», а не стандартный и среднестатистический!

Не принимайте зоологическую драку двух хищников, англичан и немцев, за схватку идей, это схватка за животное доминирование и пресловутое жизненное проСРАНство…

– Пространство, вы хотели сказать?

– Нет, именно просранство! Всего человеческого и цивилизационного!

– А если принять, что живая история сложнее любых схем, и фашизм мы с англосаксами победили вместе? – спросили меня участники «встречи на Эльбе».

– Если мы победили вместе, – сказал я неумолимо, – это означает лишь одно: ничья, никто не победил. Это означает, что неизбежен второй раунд, потому что капитализм плотояден и ему нужно мясо, и инстинкт погонит его на «дикую охоту» даже при условии, что ясным сознанием капитализм не сможет понимать, куда и зачем пошёл!

* * *

Намедни изволил заявиться ко мне сам Гитлер. Я человек мало пьющий (теперь, по старости), белой горячки у меня быть не может, а он, тем не менее, явился, молодой, задорный, чёлка длинная, прямо на глаза спадает, в усишках от возбуждения бисеринки пота.

– Ну что, – говорит, – барон фон Клотце, думаешь, обманул ты меня? Думаешь, войну мою с этими япошками под откос пустил, так и избавился от меня?! Нет, – говорит, – старый солдафон, ты главного не понял! Идею не задавишь танком, ещё не расстреляешь из вашего ППШ… Ты стареешь, фон Клотце, помочиться по-человечески – и то разучился… А я не старею! Что же ты думаешь, дряхлая развалина, ты опять мои планы остановишь? Прыти-то хватит, динозавр ходячий? А хоть бы и хватило в этот раз – нет у тебя, фон Клотце, будущего, а у меня есть… Каждый школьный учебник биологии – за меня! Каждая обезьяна, от которой человек произошел, – за меня!

– Уйди, Адольф! – говорю я ему. – По-человечески прошу! Помер ты, бензином облили тебя и сожгли…

– Зря ты так обо мне думаешь, Клотце… Материалистом ты стал на старости лет… Разве дух можно бензином облить, и тем более сжечь?! Вернусь я, Клотце, и все, что задумано, – исполню… Русских изведу, страну вашу на лоскуты порежу… Подожду только, пока такие старики, как ты, не довымрут, а там мне поприще широко – знай работай, да не трусь…

Такой вот сон. Или не сон?

Утром пошел я в свою специальную поликлинику, там молодая врач, Лидочка, натянула резиновые перчатки и стала мои малоприличные проблемы со здоровьем осматривать.

– Операцию, – говорит, – надо делать!

Я ей отвечаю:

– Лидочка, мне оно в общем-то не мешает… Чего же, говорю, из-за такого пустяка врачей беспокоить, резать меня; ещё, глядишь, и помру на столе, я ж не молочный поросенок, чтобы на столе-то помирать…

– Вы, – говорит, – Александр Романович, с этим делом не шутите! Что же вы с девушками так мало любовью занимались? Оттого и проблемы с простатой…

И смотрит так с вызовом – мол, и сейчас не поздно наверстать…

– Война, – говорю, – Лидочка, была, некогда мне было, да и сил не оставалось…

А она опять за свое:

– Сейчас вам какая война? Вы вон герой, генерал, орденоносец, в московской квартире один, без наследников, за вас любая молодая выскочит…

– Эх! – вздохнул я. – Лида, Лида! Для того ли я воевал, чтобы молодые девчонки телом своим торговали за цацки генеральские?!

– Ну, – отвечает Лидочка, – жить-то всем охота, и хорошо жить охота, жизнь-то одна, надо успеть насладиться…

И снова мелькнул в моих глазах насмешливый Адольф, тот парнишка Адольф, что прятался у русских в Мюнхене от полиции. Он тоже сказал немцам, что жизнь одна и нужно взять от неё всё, и немцы поверили ему…

Подломило меня это откровение. Пошел я от молодой Лидочки, чуть не в открытую мне себя предлагавшей, шаркая по-стариковски своими тапочками (я теперь и по улице в тапочках хожу, чего мне, старику, стесняться, если ноги артритные), иду еле-еле, одышка мучает, позвоночник побаливает, печень расшалилась. Думаю, помру вот так, в подворотне, смешно даже: летом, в мирное время, человек, который столько держав обманул и из стольких застенков выбрался, – помрет возле детских грибочков в песочнице…

Спасибо, молодые ребята выручили. Вернули бодрость и навык…

Поймали меня в тихом закутке, в сплетении старых сталинских дворов два патлатых, в расклёшенных джинсах, алкаша. Рожи как у висельников, сизые, эдакий «горный загар», шланги горят, глаза блуждают…

Я их издали заприметил и полез к себе за отворот пиджака. Я