Сиамский код - Александр Леонидов

– Далеко от «чугунки»!

Теперь от «чугунки» было близко. Теперь в дачный кооператив Клотцевых ходил паровозик-«кукушка», «поезд местного назначения»: дачный, малый, весёлый, с вагончиками, полными румяных лыжников…

В прошлый раз, только совсем в другой вселенной, мы с Генни сюда добирались трудно: было межсезонье, весенние дожди раскислили салазы, всю зиму такие чёткие, и даже с глянцевитым отливом на санных путях…

Мы приехали на княжью заимку усталые, промокшие, задубевшие, страдальчески скалящиеся навстречу ветру, как всегда и бывает с прохожими, которым ветер в лицо…

И сразу вошли в уют, где в хвойном масляно-жёлтом смолистом срубе щипнуло за нос резвой свежестью огуречного разреза: доселе обоняю!

А теперь тут у брата правительственная дача, и мы с ним сели перекусить, и он аккуратно выложил в салфетку вставную челюсть. Весьма натуральную с виду, пока не достал, – я и не думал, что она вставная, вот ведь до чего стоматология дошла!

– Как же так, Гена, – смеялся я, силясь изобразить опоздавшее на полвека родственное радушие, – ты моложе меня, а зубы раньше потерял?

– В 1937 году. Мне. Выбили… – отрывисто кашлял брат, отводя глаза, как будто не перед ним провинились, а он сам виноват был.

Улыбка сбежала с моего лица, я схватил его за руку и сочувственно потребовал:

– А потом? Дальше-то как? Что же?

Генрих-Геннадий скучно рассказывал:

– Меня оправдали. Освободили. Извинились. Отправили на зубопротезирование, в СССР это бесплатно, а военным – в лучшей клинике… Моего следователя-липодела расстреляли. Советская власть разобралась, кто ей друг, а кто враг. Жаль только, что наращивать выбитые зубы она пока не умеет…

* * *

– Саша, я считаю, что тебе следует встретиться с Софи, – напугал меня Генни, глядя очень серьёзно и настойчиво.

– Ты думаешь? Она считает меня мёртвым, может быть, так для всех лучше?

– Но ты же не мёртвый, – сказал Генни так, как будто бы это был железный аргумент. Мы стали торговаться, пришли к совместному выводу, что моё внезапное явление с того света слишком шокирует пожилую баронессу, и «так нельзя».

– Лучше я письмо ей напишу! – придумался мне выход.

Генни пошёл в свой кабинет, принёс мне перо и бумагу, выложил их передо мной молча, но настырно. Деваться было некуда, и я, утирая бисер испарины с залысин лба (увы, с годами они стали глубокими!), скрюченный стыдом и невыносимым чувством вины, стал и писать крючковато:

«Süße Sophie, zunächst möchte ich dir sagen…»

Не сразу я понял, что пишу по-немецки: вот что сделали со мной годы лицедейства! Разумеется, Софи легко прочитала бы и немецкое письмо, но в послевоенном СССР посылать такие письма «бывшей» – весьма опрометчиво.

Я порвал листок, сжёг его клочки в хрустальной тяжеловесной пепельнице и написал по-русски, с грустью, и тоже не сразу, понимая, что новой русской орфографией совсем не владею:

«Милая Софія, первымъ дѣломъ хочу сказать тебѣ, что ни въ чёмъ тебя не виню. Во всёмъ виноватъ я самъ…»

На протяжении многих десятилетий я писал по-немецки, по-тайски, наконец, шифрами, и только теперь осознал – как же давно не писал я по-русски…

– …Ну, как она встретила известие? – нетерпеливо приставал я после к брату.

– Прочитав, она упала в обморок. Очень картинно: ты же знаешь, Ацхи, у неё всегда была склонность к театральным эффектам…

– Мне ли не знать! – покивал я, сразу же увидев всю эту сцену, которую не видел и не мог видеть…

* * *

Мне понравилось в квартире «младших Клотце»: высокие потолки с гипсовой лепниной, широкие подоконники из кирпича, вместительная кладовая, и конечно же, диван советских начальников, массивный, как надгробье богача, кожаный диван.

Тот самый, волнительно-кремлёвский, ампирный, с высокой прямой спинкой в широкой раме с филенками и молдингами, вырезанной из ореха, покрытой темным лаком. Подлокотники-валики крепились мебельными петлями и при нужде откидывались в сторону, образуя ровное место для сна.

Ещё у Генни завелись в доме, помимо тараканов – бедствия тех лет, массивный буфет с расписной керамикой и хрусталём, платяные шкафы под ключ с двумя отделами: в одном полки, в другом вешалки.

В нашем с Генни детстве всю мебель непременно делали затворницей на ключах, и понятно почему: чтобы прислуга не шарилась по шкапам. Но я был несколько удивлён, увидев, что эта барская традиция сохранилась на 30 году советской власти. О чём и попенял младшему брату…

– Не догадываешься зачем? – засмеялся он и для убедительности повертел в бронзовой скважине мебельной дверцы блестящим игрушечным ключиком. – Советская мебель обязана учитывать коммунальные квартиры, в которых живёт несколько семей, и потому, несмотря на отмену прислуги, она доселе запирается вполне себе надёжно!

Круглый стол на квартире «младших», изящный, но крупный, для большой компании, стоял под бархатным абажуром-«колоколом» с золотыми кистями, а на самом видном месте – портрет Сталина. А вокруг – ковры, бронзовые лампы, витые этажерки, стулья с полукруглыми «обхватывающими» спинками. И всё это как в зеркале (и в реальном напольном зеркале тоже) отражало серьёзную строгость советского строя.

Я был доволен. Младший брат неплохо обустроил преклонные годы моей драгоценной Софи. А заодно и свои. Всё, что можно накрыть кружевными накидками, – было накрыто таковыми, и повсюду веселили мой глаз ажурные белые ромбы.

– Люблю вас обоих! – сказал я этой красиво стареющей чете. – Вы молодцы, и вы прекрасны!

Словно истовый католик, получивший из рук самого папы (не своего, а римского) индульгенцию, молчаливая и отводившая глаза Софи Клотце вдруг разорвалась, как завеса в храме, бурным, в её, памятном духе, восторженным щебетом. От неё я вмиг узнал, что Клотце теперь стало больше, гораздо больше, и все они теперь русские, за исключением Розенталей.

– Ирочка вышла замуж…

– За немца?

– Нет, – ответила Софи и покраснела.

– Аарон Евсеевич, очень крупный специалист по итальянскому Возрождению. Кандидат наук, скоро будет доктором, видел бы ты, какую дачу ему Моссовет выделил! Он постарше Ироньки, солидный мужчина, в чём-то ей как отец, а не только муж. Очень её бережет!

– Ну и слава богу, я что, против, что ли?

– Не осуждаешь? – жалко и по-детски глянула на меня старушка снизу вверх.

– На каком основании?! – даже отшатнулся я в оскорблённом недоумении. – На том основании, что я всю молодость провёл в одной пивной с Гитлером? Ну, так то было нужно для дела партии, знакомство не из приятных! И не из тех, которыми гордятся!

Так и получилось, что благодаря доценту Розенталю мы об Ирине Клотце поговорили даже раньше, чем