Сиамский код - Александр Леонидов

– Бароном.

– А хорошо бароном быть?

– Хорошо. Только совестно.

Михаил, умный вдумчивый ребёнок, задумался, склонив голову набок. По-детски гримасничая, прикусил, высунув, язык с левого уголка губ и прищурил левую бровку:

– Дед, а почему тебе совестно, а другим баронам – нет?

Детский вопрос, как и многие детские вопросы, – каменно-фундаментальный. В самом деле, почему? Будь у людей хоть немного совести – обошла бы нас стороной вся великая кровища Великого Октября…

Я ответил, как умел, как понимал, не знаю – правильно ли, но я, с высоты своих прожитых лет, так видел:

– Совесть – дар божий. У кого нет – тому взять неоткуда…

Миша был начитанным мальчиком, вдумчивым не по годам. Он зачитал мне из Ленина:

– «Раб борющийся – революционер. Раб бессознательный – просто раб. Раб, восторгающийся своим рабством, – холоп, хам».

– Ленин – романтик! – покачал я головой снисходительно. – Он говорит о том, как жить, хорошо или плохо, свободным или в ярме. А большинство ныне живущих в новом мире не предусмотрены вообще никак – даже и в ярме. Вопрос не в том, хорошо или плохо ты будешь жить, если победят американцы, – потому что тогда ты вообще жить не будешь. Понимаешь?! Тебе не дадут не только бороться с рабством, но даже и терпеть его или восхищаться им! Кур не спрашивают, любо или не любо им в курятнике: их режут.

– Дед, а правда, что в Америке нет очередей и нашего дефицита товаров? – спросил меня внучок в другой раз, во время наших долгих, обоим приятных прогулок, во время которых я приобретал себе у бочки пиво, сдувая пену в окружении других ветеранов войны, а Мише – покупал кружку кваса.

– А ты откуда знаешь? – удивился я его вопросу «с душком».

– В школе болтают… У меня ведь школа такая, многие одноклассники ездили, мир повидали…

– Нет, Миша, в Америке дефицита с очередями. Их и в Таиланде тоже нет. Нищих полно, большая часть населения, а дефицита или очередей – нету…

– Дед, а почему так получилось?

– Потому что капитализм удобнее.

– Что ты такое говоришь?!

– Капитализм удобнее. Но удобнее – не значит правильнее! Безбожно, скажу тебе, сделать такую грубую, страшную и непоправимую ошибку, как уравнять удобное с верным! Но когда у человека не осталось ничего святого – то как иначе?

В школе Миша про меня хвастался:

– Мой дед, Александр Романович, служил в царской, сиамской и советской гвардиях. Он кавалерист, а в наше время, несмотря на возраст и раны, он тренер по конной выездке общества «Труд». Заслуженный человек! Как на 9 мая все свои ордена наденет – коню и то тяжело его везти!

* * *

Всякого рода либеральная сволочь, «собаки утреннего лая», необходимо тявкающие перед приходом фашизма, адские петухи, чей инстинкт – возвестить скорость восхода «Чёрного Солнца», – в несвободе видят прежде всего недосказанность.

Порою эти брехуны совершенно искренни в своей девственной инфантильности, капризной избалованности: для них «несвобода личности» – когда их личности не дали сказать чего-то похабного, избрызгать бумагу спермой их рукоблудия, не дали опростаться на улице или сношаться в театре на сцене.

А я видел настоящую несвободу личности. Не тогда, когда личность бьют по губам за матерщину, а когда личность голодна и несёт на руках истощённых от голода детей!

Когда бездомная личность кочует «с квартиры на квартиру» (есть такая картина классика русской живописи, посмотрите на досуге!), когда ей нечем вносить квартплату, нечем заплатить за пищевкусовые продукты, когда никто и не думает соблюдать гигиены её труда и быта. Некрасивые, казённые слова, правда? Канцелярит, а не поэтический язык! Как глупо, примитивно и пошло звучат слова «продукты» или «жилплощадь» для тех, у кого они в достатке!

Да разве может человек образованный, достойный, культурный выражаться на эдаком советском «речекряке»? Иное дело – «ода вольности святой»:

Наперекор царей злобе

Ты снял штаны во имя чести

И наложил! Без всякой лести,

Без всякой прибыли себе!

Вот такую свободу ищут либералы всех веков – а потом удивляются, что находят самый оголтелый и зубастый фашизм, «подложенный» на то место, кое либерал полагал «заветным кладом»!

Нет, я больше не стремлюсь к той вольности, к какой столетиями рвались мои дурные братья по дурному классу! Я могу и помолчать – если это не мешает общественному питанию и раздаче бесплатных квартир! Мне не так уж трудно сдержать словесный понос, если этого просит моя страна…

22

Чтобы помолчать с усопшими – нужно одиночество. Я находил его, сходя на дальней станции новомодного поезда-«электросекции», каких не знала моя юность, переполненная жирным дымом крикливых паровозов.

И бродил по скошенным лугам, чья линия отрыва от пасмурных небес – тонкая зубчатая полоска дальнего леса. Как и столетия до и после меня, тут можно пригубить парное молоко тумана над полем, после ночного дождя. И нахохленно помолчат с тобой набухшие влагой, забродившие пряным духом грибов и прели, лесопосадки под лиловеющей угрозой грозовых туч. И давит на глаза свинцовым оттенком та скупость, с которой эти почти непроницаемые синяки, набитые громом небосводу, цедят через силу рассеянные, как склероз, лучи осеннего дня…

На мне одежда, приличествующая старику нового времени: 70 годов. Я ношу брезентовую «штормовку» грибника, зажиточную, но пенсионную каракулевую кепку. В солдатском вещмешке я пронёс на лоно неизменности этих краёв без края – стеклянную широкогорлую бутылку кефира, с крышечкой из фольги, и маленькие круглые белые булочки по 3 копейки штука, которые теперь зовут «городские», а в мою бытность звали «французскими»…

Я замечаю, что всё чаще говорю о себе в прошедшем времени, как будто бы со стороны наблюдаю собственное отсутствие.

А на боку, на ворсистом ремешке, – у меня новомодная игрушка 70-х, умиляющая своими малыми габаридами, «транзистер» – из которого поёт мне Шарль Азнавур про «вечную любовь»…

– При отрицании Бога, – говорю я мертвецам, таким разным, ничем, кроме знакомства со мной и смерти, не связанным, – самообожествление – единственный выход для человеческой психики. Есть и другой ход – самоотрицание, но это сползание в бездну отчаяния, тяга к самоубийству, и «выходом» такой ход мысли, согласитесь, не назовёшь!

Сюда прихожу я помолчать с теми, кто ушёл в молчание, с теми, кого только один я ещё помню по именам. Сюда, надеюсь, придут и те, кто помнит меня – помолчать однажды с моим отсутствием. А потом и те, кто будет помнить их, помнивших меня, помнящего ушедших…

Шаги мои крошат