Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том II - Александр «Писатель» Савицкий

обожраться медом и быть пьяным, не знал. Мне говорили, что нельзя столько есть, а я говорил: «Да ладно!» Обожрался и опьянел от меда. Мы его ели сколько там находились. Мы ели мед, виноград и разбавляли чуть-чуть пайками своими, — я почувствовал, как мой рот наполнили слюни. — Дней десять у нас был такой кайф.

— Какой подгон вам от Боженьки, — улыбнулся Костя, — любит тебя.

— Ну мы не только ели там. Копали, работали, на фишке стояли. Приехал опять тот же дядечка и сказал: «Молодцы! Сразу видно!» А если похвалили, значит, к тебе есть доверие. И вот, как-то это все так было хорошо, гармонично. У нас там был как курорт, на самом деле.

— Рассказывай еще… — откинувшись назад и вытянув ноги в теплых турецких ботинках, попросил Костя. — Так ты душевно все это рассказываешь, как будто я сам там.

— Еще очень хороший момент был. Мы когда копали днем, наши СУшки пролетали. Дело в том, что единственная страна в мире, кто летает двойками — Россия. Если летит двойка — это только наши. Летят, эти свои тепловые ловушки отстреливают, — я стал показывать руками, как они летели, чтобы Констебль представил вместе со мной этот радостный момент. — Чтобы понимать… знаешь высоковольтные вышки? Вот они прям почти их цепляют, когда летят. И вот раз, мы их увидели, машем, а они в знак приветствия ловушки выстреливают! Типа «привет», и крыльями нам машут, покачиваясь из стороны в сторону. Это приятно. Это братское приветствие такое. Они постоянно летали и приветствовали нас.

— Рай у вас какой-то. Никаких трагедий.

— Да какие трагедии? — я опять вспомнил своего старого друга. — Кроме одной…

— А что там случилось?

— Когда еще на полигоне были, нельзя было собираться больше трех человек. Просто нельзя. Но зеки же любят поболтать, покурить, собраться, почесать там. Инструктора — красавцы, вообще не базарили. Только мы собрались, шашечку бросили. Все запомнили сразу. Больше трех не собираться.

— Дисциплина!

— Единственный минус этой ситуации — нам посередине кинули, мы все упали сразу, но, к сожалению, эта шашка прям под ухо Сереге «Зибелю» упала. У него и так были проблемы со слухом, а тогда он прямо сильно оглох. И уже здесь это стоило ему жизни.

— Сочувствую, Иван. Я тоже сильно переживаю всегда, когда кто-то из моей первой группы погибает… Это, конечно, с твоим горем не сравнить, но… Тяжело.

— Да… — кивнул я и, завершая эту тему, чтобы опять не переживать горечь потери и вину, которую я чувствовал за его гибель, спросил:

— А трофеи-то откуда?

— Так мы же «Остров» взяли! — оживился Костя. — Тщательно спланированная операция.

— Да, я же все видел. И даже заснял вашу операцию, как эти ваши снежинки хохлов пленных вели. Круто вы отработали!

— Ну да! Когда снежок пошел, у меня прямо внутреннее чутье было, что будет большой снег! Я сразу и собрал все эти маскхалаты со всех групп и переодел пацанов.

— У тебя чуйка прямо как у зеков стала, — улыбнулся я Констеблю, — пообщаешься с нами и не тому научишься.

— Я, конечно, радовался как ребенок, когда они с краю блиндаж взяли и первых пленных забрали.

— Там один в тулупе убежал, но его наши дальше отработали.

— Да, говорили мне.

— Смотри, что у меня есть… — подмигнул я Констеблю и достал телефон.

Я стал показывать съемки, которые сделал, когда его пацаны выводили пленных, и увидел искреннюю радость и гордость в его глазах за проведенную операцию.

— Класс! Если вывезти можно будет видео, не удаляй его, — взглянул он на меня с надеждой.

— Я же кашник. Мне вывозить отсюда, кроме своего тела, ничего нельзя. Ты там со своими поговори, может, командир ваш у Гонга спросит, я вам перекину… Вы, конечно, пацаны, красавцы! — с чувством восхищения и уважения сказал я Констеблю. — Респект и уважуха.

— Спасибо! — кивнул он. — Я тут звонить ездил недавно, там, в Клиновом, в столовую захожу, а Гонг меня узнал и давай к столу звать, вместе покушать. Для меня это, конечно, очень все почетно было. Такое, знаешь, приятное чувство, что меня Гонг за равного принимает. Повар там нарезку поставил и энергетики. Все подходили, поздравляли.

— Да, уважение Гавроша и Гонга дорогого стоит. Батя, он вообще! Что тут скажешь… Батя.

— Да… — замялся он немного. — У вашего командира и у нашего… Стиль руководства кардинально противоположный. Я вот часто думаю: ну, что стоит нашему взять и похвалить нас? Вместо этих постоянных пиздюлей, которые мы выхватываем.

— Гонг нас постоянно поддерживает. Он — человек, в первую очередь, а не солдат. А у вас наоборот.

— Да, ты прав. У нас все руководство — солдаты, вояки. И отсюда теряется человечность и отношение соответствующее. Люди, травмированные армией и дисциплиной. Эмоции вытравлены нахер. А иногда от командира, как от отца, хочется услышать поддержку: «Я вами горжусь! Вы молодцы! Давайте! Я в вас верю! Вы справитесь!» Что-то такое… А не: «Нахуй, захуй! Что ты мне мозги ебешь?»

— Сочувствую… — кивнул я.

— У вас вообще, как в фильме «Тарас Бульба», — возбужденно заговорил Констебль, — такая вольница. Все налегке, по-братски. И командиры такие, и атмосфера у вас такая же. Я когда с вами стал взаимодействовать, очень грустил, что у нас не так.

— Так в этом и есть настоящий командир, я думаю. «Слуга — царю! Отец — солдатам!» Как все великие наши военачальники.

Мы с удовольствием попили с Костей чаю, закусили трофеями и, обнявшись на прощание, разошлись. После общения с ним у меня всегда оставалось на душе приятное послевкусие тепла и радости, как будто Господь касался меня через другое свое создание и одаривал Своим теплом и радостью.

53. Лэд. 1.4. Чуйка

Я стоял дома в своей комнате и смотрел во двор, где с пацанами бегал сын. Нога сильно болела, я усилием воли заставил себя оторваться от окна и посмотреть на нее. По ноге текла кровь и скапливалась вокруг ступни. Я поднял глаза и увидел мать, которая держала в руках портрет Юрия Гагарина и причитала: «Опять ты, Валерка, набедокурил. Опять тебя затрехсотило… Давай, заканчивай ты уже. Живи как все!» Я еще раз посмотрел на ногу, увидел свое отражение в луже красной крови и улыбнулся самому себе.

— Лэд! Валера, проснись! — толкал меня мой приятель Афган.

— Завтра меня ранит, — открыв глаза и глядя на него, сказал я.

— Почему так решил? — удивился он.

— Точно тебе говорю, ранит… Сон видел.

— Да ладно! Ты уже пять месяцев в штурмах и хоть бы хер, как заговоренный! — подключился