Ловец шпионов. О советских агентах в британских спецслужбах - Пол Гринграсс

складом ума государственного служащего, который расположил его к Уайтхоллу, и бесцеремонной военной внешностью, которая сделала его популярным среди членов правления МИ-5. К тому времени, когда всплыло расследование дела Харриет, он был наследным принцем — наверняка сменившим Ф. Дж., когда тот ушел на пенсию в начале 1970-х годов.

Всегда неприятно проводить расследование в отношении коллеги. С Холлисом и Митчеллом все было по-другому. Они были далекими фигурами, близкими к отставке к тому времени, когда подозрения против них усилились. Но мы с Хэнли хорошо знали друг друга. Мы были ровесниками, и хотя, без преувеличения, друзьями, мы дружно проработали вместе в комитетах более десяти лет. Его карьера лежала перед ним, и его будущее было в моих руках.

Патрик Стюарт, D1 (расследования), и я совместно вели расследование. Первой задачей было предоставить полную картину жизни Хэнли. Мы начали восстанавливать прошлое его семьи, его поступление на службу и его последующую карьеру. Были опрошены десятки людей, которые знали его, все под видом обычного положительного ветеринара.

Самым сложным аспектом всего дела Харриета было то, что расследование вскоре показало, что у Хэнли было самое тяжелое детство после распада брака его родителей. Он остался с глубоко укоренившимся чувством неполноценности, которое, согласно его послужному списку, потребовало психиатрического лечения в 1950-х годах, когда он был молодым офицером МИ-5, факт, о котором Хэнли сообщил управлению в то время.

То, что Хэнли посещал психиатра, само по себе не было чем-то необычным. Многие старшие офицеры МИ-5 в течение своей карьеры консультировались в той или иной форме, чтобы помочь им нести бремя секретности. Но неизбежно наше расследование должно было затронуть старые раны Хэнли, на случай если они выявят мотив для шпионажа. Ф. Дж., Патрик Стюарт и я обсудили проблему, и Ф. Дж. написал личное письмо психиатру Хэнли с просьбой отменить клятву о конфиденциальности. Я посетил психиатра на Харли-стрит. Он знал профессию Хэнли и без колебаний назвал его решительным, сильным человеком, который научился жить со своими ранними недостатками. Я спросил его, может ли он когда-нибудь представить себя шпионом.

— Абсолютно нет! — ответил он с полной убежденностью.

В молодости Хэнли также не было никаких намеков на шпионаж. В Оксфорде до войны он был образцом разумного студента, придерживающегося умеренно левых взглядов. Когда началась война, он остался в Оксфорде на год, чтобы получить степень, а затем присоединился к прожекторному полку в качестве младшего офицера и оставался там до 1945 года. Это была важная работа, но даже отдаленно не подходящая для человека со значительными интеллектуальными способностями Хэнли. Но все, кто знал его в то время, отмечали его мучительное чувство неполноценности и, как следствие, отсутствие амбиций.

Первым моментом в его жизни, который вызвал наш интерес, было его решение в 1945 году записаться на ускоренный курс русского языка в языковой школе объединенных служб в Кембридже, которая, как сообщили нам как наши собственные оперативники, так и Голицын, была местом вербовки для КГБ (но из наших источников не было ни малейших доказательств того, что Хэнли был связан с ними). На курсах русского языка Хэнли впервые вступил в контакт с русскими, и с тех пор его карьера казалась сверхъестественным образом подходящей для обвинений Голеневского. После службы в Будапеште, где он служил в Объединенном разведывательном комитете союзников вместе с офицером КГБ, которого Голеневский назвал вербовавшим агента среднего уровня, Хэнли вернулся в Лондон. Он стал офицером связи Военного министерства при советском военном атташе и занимался в основном проблемами возвращенцев. В это время он начал иметь дело с МИ-5, а когда в конце 1940-х его демобилизовали, он подал заявление о приеме на постоянную работу и стал сотрудником-исследователем по делам России. Его первой задачей было составление списка агентов Rote Kapelle, который десятилетия спустя я счел столь бесценным в своей работе D3.

В течение двух лет Хэнли перешел на польскую парту (D2), и его карьера пошла в гору. Сначала он уехал в Гонконг на два с половиной года, а затем вернулся в отдел E (по делам колоний), прежде чем стать главой D2, а в 1960 году членом правления в качестве директора C. Это была карьера с постоянно растущим темпом, однако его прошлое наводило на мысль о возможном шпионаже. Это был человек из трудного детства, с глубоко укоренившимся чувством незащищенности, который постоянно контактирует с русскими в сложный период своей жизни, когда он начинает впервые выбираться из своей скорлупы. Возможно, у него, как и у Блейка, была козырь на плече, и русские умело играли на его скрытом чувстве обиды, пока оно не переросло в предательство.

Проблема заключалась в том, что ни Патрик, ни я в это не верили, несмотря на то что на бумаге поверхностное соответствие утверждению Голеневского было настолько точным. Это была полная противоположность случаю с Холлисом, где мы оба были инстинктивно убеждены в том, что дело возбуждено против него, хотя на бумаге связи выглядели гораздо слабее.

Что касается Хэнли, то слишком многое свидетельствовало против теории «чип на плече». С самого начала своей карьеры в МИ-5 Хэнли был отмечен как летчик. Его ценили как коллеги, так и начальство, несмотря на его частые придирки. Он женился на конторе и наслаждался близкими и преданными отношениями со своей женой. И наконец, было свидетельство психиатра.

Шпионаж — это преступление, почти лишенное улик, вот почему интуиция, хорошо это или плохо, всегда играет большую роль в его успешном раскрытии. Все, что обычно есть у офицера контрразведки, когда он встречается лицом к лицу со своим подозреваемым, — это предыстория, след, набор совпадений, которые можно интерпретировать по-разному, но которые, как говаривал Дик Уайт, приводят к прозрению — тому моменту, когда все факты складываются только в один вывод. Но в случае с Хэнли след вел в одну сторону, а интуиция — в другую. Единственным возможным способом раскрыть дело был допрос, и когда мы передали документы Ф. Дж., он согласился.

Упомяните допросы, и большинство людей представляют себе изнурительные сеансы при ярких лампах: мужчины в рубашках с короткими рукавами изматывают недосыпающего подозреваемого агрессивными расспросами, пока наконец он, рыдая, не падает на пол, признавая правду. Реальность гораздо более прозаична. Допросы в МИ-5 проводятся в обычном порядке, обычно между 9:30 утра и 5 вечера с перерывом на обед.

Так почему же так много шпионов признаются? Секрет в том, чтобы добиться превосходства над человеком, сидящим напротив за столом. В этом был секрет успеха Скардона как дознавателя. Хотя годы спустя мы высмеивали его за