На расстоянии одной пули - Натаниэль Фик

Поскольку в Багдаде сходилась бóльшая часть соединений и частей армии и морской пехоты, в городе будет сосредоточено много сил США. Если каждое небольшое подразделение возьмет под контроль свой район и будет постоянно присутствовать в нем, мы сможем многого добиться. Я представлял себе встречу с городским советом, возможно, чаепитие со старейшинами и автономию в решении их самых насущных проблем. Судя по тому, что мы уже видели, я подозревал, что деньги, свежая вода и медикаменты будут иметь большое значение для демонстрации доброй воли. Однако ключевым моментом было постоянство. Мы должны были развивать личные отношения и выполнять свои обещания; мы должны были день за днем находиться в одних и тех же местах, изучая распорядок дня, запоминая имена и лица и научившись чувствовать, когда что-то не так. Когда я наконец сложил карту и покинул ЦБУ, то почувствовал новый прилив уверенности и целеустремленности. Ночь была теплой. Когда я залез в спальный мешок на тротуаре, за стеной разразилась перестрелка. Трассирующие пули летели по темному небу, и я гадал, где они приземлятся.

*****

На следующее утро наш патруль был отменен — этим днем нам предстояло покинуть табачную фабрику и отправиться в другую часть города. Зона ответственности 1-го разведывательного батальона уже изменилась, и моя вера в послевоенное планирование немного пошатнулась. Я объяснил себе, что это была гигантская операция и что потребуется короткий период адаптации, пока все подразделения займут свои места. Но уже через два дня после окончания боевых действий город захватили мародёры и преступники. Американские патрули поддерживали неустойчивый мир на протяжении дня, но к закату морские пехотинцы получали приказ возвращаться на базы. Ночью по Багдаду прокатывалась волна мести, а перестрелки охватывали целые кварталы. Вмешиваться нам запретили. Многие командиры морской пехоты были единодушны в том, что месть приведет к естественному равновесию, однако вместо этого она, казалось, порождала еще бóльшую месть. И с каждым днем анархии исчезала и без того ограниченная доброжелательность по отношению к американцам. Я проинформировал взвод о нашем предстоящем уходе с табачной фабрики и уже видел сомнение в их глазах.

*****

Мы ехали на север от Багдада к нашему новому штабу, расположенному в детской больнице в нескольких километрах от города. Южные полосы шоссе были заблокированы пробками. Толпы ликующих людей весело возвращались домой после того, как несколько недель назад бежали из Багдада, спасаясь от бомбардировок. Иракцы махали руками с кузовов самосвалов и крыш автомобилей. Морские пехотинцы отвечали им гудками и маханием рук. Я был поражен огромными размерами города и количеством людей.

— Можете себе представить, что было бы, если бы эти люди действительно решили сражаться с нами? — спросил я.

— Подожди несколько месяцев, пока мы не оправдаем их ожиданий, и они действительно решат сражаться, — мрачно ответил ганни Уинн.

К детской больнице мы подъехали через несколько минут после полудня. Как и большинство объектов в Ираке, независимо от их назначения, выглядела она как военный объект. Ворота на посту охраны открывались на длинную, усаженную деревьями дорогу, ведущую к полудюжине побеленных зданий. На песчаной насыпи, насыпанной вокруг комплекса, тут и там виднелись сторожевые вышки. Каждая рота разместилась в отдельном здании с палатами для пациентов, а штаб батальона обосновался в бывших административных помещениях больницы. Все здание было разграблено. В каждой комнате пол покрывали разбитые бутылки, шприцы и груды бумаг. Мебели не осталось, даже светильники и выключатели были сорваны со стен. Я сел пообедать с взводом.

— Итак, сэр, как вы думаете, что будет дальше? — спросил Джекс, но говорил он от имени всех, и все глаза устремились на меня. Сидеть и разговаривать с взводом было моим любимым времяпрепровождением в Ираке. Иногда я придумывал новые темы для разговора только потому, что не хотел, чтобы беседа заканчивалась.

— Слишком рано говорить, но скажу вам, на что надеюсь я, — таков был мой ответ. — Я надеюсь, что мы перестанем перемещаться и нам будет назначен участок ответственности, который мы будем патрулировать день за днем. Этим людям сейчас плевать на демократию; им нужна чистая вода, им нужно знать, что их не застрелят посреди ночи. Люди ставят свои деньги на лошадь, которая выглядит как победитель. Мы должны убедить их, что мы и есть победители.

— Но каковы шансы, что это произойдет, сэр? — спросил капрал Чаффин, чистя винтовку, уложенную на коленях. — Готов поспорить, что мы будем продолжать перемещаться, давать обещания, которые не сможем выполнить, и тогда нормальные люди начнут видеть в нас оккупантов, а не освободителей. — Чаффин был светлокожим, с рыжеватыми волосами, но когда он заговорил, его лицо потемнело. — Скоро никто не захочет, чтобы мы здесь находились, и тогда чертовы либералы дома начнут ныть, и вскоре мы окажемся во Вьетнаме. Только вместо того, чтобы читать об этом в книге, мы будем этим жить.

— Думаю, я более оптимистичен, — возразил я. — Это не Вьетнам — те, с кем мы воюем, не имеют поддержки со стороны сверхдержавы, у них нет убежищ по соседству.

— Сэр, я воспользуюсь вашим правом на шутку, — прервал его Эспера. — При всем уважении, думаю, вы ошибаетесь. — Он наклонился ближе и ткнул тонкой сигарой. — Партизанские войны не ведутся из убежищ при поддержке стран-спонсоров, все это политическая чушь. Они ведутся в головах. — Он постучал сигарой по виску. — Если эти люди сами не хотят для себя того, чего хотим для них мы, то это будет Вьетнам. Мы задействуем нашу гордость и наш авторитет, а потом будем продолжать выбрасывать деньги и людей в бездну, даже когда все остальные поймут, что мы в заднице. Мы уйдем, и Ирак станет еще хуже, чем та дыра, которой он был месяц назад, когда мы выбили дверь.

— И кто же доставит нам больше всего проблем? — спросил я.

— Парни нашего возраста, — ответил Эспера. — Они нас ненавидят. Они хотят нас убить. Я вижу это по их глазам.

Я согласился с ним. В первую неделю войны в том, как нас принимали, прослеживались четкие тенденции. Все, кому было меньше восемнадцати, были рады нас видеть; женщины нас приветствовали все; пожилые мужчины, старше пятидесяти пяти лет, показывали нам большой палец вверх. Но молодые мужчины, парни в возрасте от двадцати до тридцати лет, смотрели на нас молча.

— Почему так, Эспера? — спросил я. Чтобы оценить мотивацию людей на улице, мои шестнадцать лет обучения в школе значили не больше, чем две недели работы коллектором в Лос-Анджелесе, и