Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том II - Александр «Писатель» Савицкий

рост и полноценно выспаться. По дороге туда я предвкушал, как смою с себя грязь, переоденусь в чистое белье, которым щедро снабжал нас Обида, и отпраздную свой день рождения в компании дорогих мне людей. «Жаль, с нами не будет Балора…» — промелькнула горестная мысль.

— Привет, Фаберже! — поприветствовал меня Хинштейн. — Это я тебе про Дьякона рассказывал.

— А! То-то я думаю, голос знакомый. Так откуда у него «Корд»? Его, что, перевели?

— Да он же всякие примочки знает! — заржал он. — Это не «Корд». Он ведро железное на ствол автомата нацепил, и получается звук как от пулемета.

— Я в шоке! Дьякон нас в учебном лагере гонял. Выебывался. Но за это я ему прощаю все!

64. Сливки. 1.4. Птичник

Через два дня я сидел и пил кофе, размышляя о том, что нужно уже выпросить у Гонга какую-то должность и так исхитриться, чтобы я вроде бы оставался в тылу, но мог быть и ближе к передку. К нам подсел старшина взвода, у которого работала рация. Я сидел и слушал переговоры пацанов, они зачищали последние дома перед дамбой. В эфире, как обычно, стоял шум из приказов, приколов и отборного мата.

— Балор — двести! — отчетливо прозвучало в рации.

— Как двести? — переспросил кто-то.

— Снайпер. Снял в голову.

Я выронил ложку и замер… «Балор — двести, — звенело у меня в голове. — Все! Так не должно было быть! Это неправильно! Несправедливо!»

Я огляделся вокруг и увидел, что всем стало грустно. Балора знали и любили многие. Но мир вокруг не остановился, все с грустными лицами продолжали делать то, что делали секунду назад. Жизнь шла своим чередом несмотря на то, что Балора больше не было на этом свете. Ни его самого, ни его доброй улыбки, ни его поддержки, которую он оказывал мне и остальным пацанам. Я молча встал и пошел в комнату отдыха. Я как будто стал каменным или замерз, превратившись в лед. Пустота заполнила меня всего, и мне не хотелось никого видеть, слышать и тем более разговаривать с кем бы то ни было. Я прилег на нары и отвернулся к стене… Два дня я лежал и спал, вставая покурить и поссать. Пацаны, зная, что Балор был мне другом, даже не пытались меня трогать и заводить со мной утешительные разговоры. На третий день я вышел на кухню и столкнулся с целым консилиумом командиров.

— Сливки, ты домой хочешь уехать живым? — прямо спросил меня Гонг.

— Хочу…

— Так чего ты мозги компостируешь? — добавил Тельник. — Вот, Антоха, он тебя к себе заберет, всему обучит, — кивнул он на нашего птичника с позывным Цепь, — он скоро домой сваливает. Будешь вместо него.

— Будешь на птиц охотиться? — спросил батя.

— Хорошо… — кивнул я. — Мне подходит.

— Вот фрукт! — возмущенно заговорил Гонг. — Подходит ему… Детский сад! Все! Давай, иди с ним, — кивнул он на птичника и, развернувшись, ушел.

— Как оно вообще — работать птичником? — спросил я Цепь, когда мы остались вдвоем.

— Да ты знаешь, нормально. Сам себе хозяин. Никто тебя не гоняет. Утром вышел, вечером пришел. Только в одного двигаться приходится. Но я тебе рекомендую с собой Федота брать. Он просто убийца птиц от Бога! — стал мне рассказывать Антон про талант Федота, и я решил позвать его с собой.

— А вообще? Передряги бывали?

— Ну, разное бывало… Мы вот с Терлой, корешком моим, раз чуть не встряли… — улыбнулся Цепь и замолчал, глядя на меня.

— И? — выждав секунд десять, спросил я.

— Как было-то? — переспросил Антон. — Да сели на трофейный «Москвич», мне Фремия подогнал, и погнали на передок, а по дороге распизделись. Я, короче, оглядываюсь, а наши позиции уже метров пятьдесят как позади. Кричу ему: «Терла! Тормози!», а по нам уже хохлы стреляют.

— Нихера себе!

— Вот-вот. Мы из машины на землю попадали… Он слева, я справа, и назад поползли. Я ползу, кричу: «Донецк! Донецк!», а мне в ответ, издалека так: «Луганск». И мы понимаем с Терлой, что еще ползти и ползти, а вокруг серая зона или вообще украинцы.

— Выползли?

— Как видишь, — улыбнулся Цепь. — Выползли и поклялись с Терлой до конца жизни друг друга поддерживать и помогать. На эмоциях, знаешь, клятву друг другу дали: «Мол, кто забудет это все, тот чмо и гандон конченный!» — с выражением сказал Цепь.

— Страшная клятва, — улыбнулся я.

— Так ее же нарушать никто и не собирается.

Неделю я везде ходил, лазил и ползал с Антохой, который обучал меня работе с ружьем РЭБ. Это была очень подвижная и интересная работа, даже интереснее, чем работа Флира. Мы могли передвигаться по любым позициям и почти всегда находились практически на передке. У нас была своя рация и свой телефон, по которому мы связывались со всеми группами. Передав мне за неделю все премудрости работы птичника, Цепь ушел домой, а я остался работать.

Первое время я пробовал двигаться в одного, но так как и спать мне приходилось одному, а спал я крепко, я принял решение держаться с группами и стал оставаться то на одной, то на другой позиции. Больше всего мне нравилось тусоваться с группой Уорнера, в которой я сдружился с Сальником и Терлой. Это были компанейские ребята, с которыми можно было потереть серьезно за жизнь, но чаще всего мы просто прикалывались и рассказывали друг другу смешные истории из прошлого. Также тепло я общался с Нофрином и Якобом, часто тусуясь с их группой.

Время от времени мне давали разовые поручения. То я выводил мирных, то сопровождал журналистов, которые приехали к нам в подразделение для съемок документального фильма. Иногда я с грустью вспоминал Балора, но боль от его потери притупилась и уже не парализовала меня, как в первые дни. Я верил в то, что Балор находится в лучшем мире, где находятся все хорошие люди, каким он и был.

Вернувшись из очередного похода с киношниками по нашим позициям, где они снимали Магнуса и Тельника, я устало спустился в подвал на «Е-2» и, естественно, сразу вспомнил, как мы штурмовали его с Балором… Чтобы отвлечься, я присел к пацанам, которые сидели вокруг печки и стал, как и они, смотреть в огонь. Зимняя ночь в подвале с низким потолком была глухой, как столетняя бабушка. Слышно было только буржуйку, которая гудела, будто старый автобус на крутом подъеме. Периодически в этой ватной тишине раздавались человеческие вздохи и кряхтение, сидевших вокруг бойцов. Рядом со мной сутулился Федот, протянув к печке свои руки, похожие