К-19. Рождающая мифы - Владимир Ильич Бондарчук

загерметизировали, связь корма-нос по верхней палубе. Я зедержался на пульте. Вскоре появилась тошнота, слабость. Прихватил приступ рвоты. Подумал — с утра ничего ни ел, только курил, видимо от этого. Но Коля Михайловский сказал, увидев, как меня выворачивает, что это от облучения. Стало как-то тревожно. Рвота не проходила. Ребята с пульта помогли добраться до 1-го отсека. Там уже все мои товарищи по несчастью лежали в койках и каждый «травил» в свое персональное ведро. Уложили меня в койку, дали ведро. В реакторный отсек я больше не заходил.

Ухудшилась радиационная обстановка практически по всей лодке. И виной тому стала откачка воды через главную осушительную магистраль, в результате чего радиоактивные материалы разнесли по всей лодке.

К нам подошла дизельная лодка. Примерно в 16 часов 4 июля начали эвакуацию первой партии, в которую вошли все участники ликвидации аварии. Перебежал и наш управленец № 1, которого я ни на пульте, ни в отсеке не видел. Моряки встретили нас хорошо. Отдали нам последнее — одежду, воду, продукты. Ведь мы к ним переходили совсем голые. К 24 часам 4.07 командир, на свой страх и риск, принял решение снять весь личный состав с ПЛ. Одна дизельная лодка осталась для охраны нашей, две другие пошли в базу. А идти предстояло около тысячи миль. Шли в надводном положении. Но заштормило, закачало. На следующий день нас встретил эсминец. Здесь, конечно, было лучше. Нас переодели, помыли, накормили, На эсминце встретился с Борисом Корчиловым. Вид у него был ужасный. Сильно увеличена щитовидная железа, лицо отекло так, что почти незаметно было ни глаз, ни рта. Глядя на него, мне было стыдно, что я выгляжу лучше, чем он. Не подмени он меня — это я выглядел бы так, как он сейчас. Но ведь никто не предполагал, что такое может случиться. А вот чувство вины перед Борисом так и осталось на всю жизнь.

На эсминце нас доставили в Полярный. Там нам устроили «торжественную» встречу — в гарнизоне объявили боевую тревогу, набережная была оцеплена автоматчиками с противогазами, вереница медицинских машин и куча разного начальства. Нас быстро погрузили на машины и в госпиталь, где нас уже ждали.

Группу самых тяжелых — Б. Корчилов, Ю. Ордочкин, Е. Кашенков, С. Пеньков, Н. Савкин, В. Харитонов решили сразу же отправить в Москву. На поле стадиона, что рядом с госпиталем, приземлились два вертолета. Мы все стояли у окон и наблюдали. Загрузили ребят в вертолеты. Первый взлетел нормально. Второй при взлете задел винтом электрические провода. Брызнули искры, и вертолет шлепнулся на землю у самой кромки воды. К счастью пожара не произошло. Прилетел новый вертолет, забрал вторую группу и улетел в Сафоново. И больше мы о них ничего не знали, пока не выздоровели, хотя догадывались, что их в живых никого нет.

После первоначального обследования нас собрали в клубе госпиталя. За столом на сцене сидел главный врач госпиталя и контр-адмирал Бабушкин, который нас провожал в поход и чуть ли не лобызал каждого, желая успешного похода. Сейчас обстановка была другой. Главврач сказал, что мы отделались легким испугом, состояние нашего здоровья не вызывает никаких тревог. О группе, которую отправили в Москву, сказал, что ребята в тяжелом состоянии, но далеко не в безнадежном. А дальше Бабушкин расставил точки над «и». Сказал, что мы героически боролись за живучесть корабля. Но покидать ПЛ мы не должны были. Это не важно, что была большая активность. Нужно было соорудить плотик, на нем разместить несколько человек, которые в случае появления супостата должны сделать предупредительный возглас: «Стой! Здесь советская территория».

Началось расследование. Стали вызывать офицеров из других боевых частей. Офицеров БЧ-5, которые толково могли бы объяснить суть аварии, не трогали. Командир даже как-то спросил меня: «Ну, что Красичков, не придется ли нам сменить больничную робу на тюремную?

В самый разгар допросов прибыл к нам академик Александров А.П. Командир обратился к нему за защитой. Анатолий Петрович уже побывал в районе, где находилась лодка. Он высказал твердое убеждение, что личный состав лодки действовал правильно. Александров доложил об аварии Хрущеву Н.С. и сказал о том, что личный состав был снят с аварийной лодки. Никита Сергеевич одобрил действия нашего командира.

С появлением Александрова исчез Бабушкин. В коридорах нашего отделения появились другие начальники, с наградными листами. Мы вновь стали героями. Командир сказал, что меня представили к ордену Красной Звезды.

Покончив с наградными листами, нас стали готовить к отправке в Ленинград. Из Лицы привезли наши вещи. Переоделись в форму, и нас повезли в аэропорт Сафоново. Отправку организовывал и сопровождал начальник медслужбы флота — очень крупный генерал. Шумный и жизнерадостный матерщинник. Но организовал он все хорошо. Ночью в Сафоново ухудшилось состояние Повстьева. У него резко снизилось число лейкоцитов в крови. Рано утром нас погрузили в большой санитарный самолет и полетели в Ленинград.

Кроме Юрия Николаевича Повстьева, остальные чувствовали себя неплохо. Еще продолжался период мнимого благополучия. Однако все ощущали слабость, одышку, пот, сердцебиение. Но моральный дух был высокий.

В Ленинграде нас встретила колонна санитарных машин и два автобуса. Видимо думали, что в группе в основном лежачие больные. Разместившись в двух автобусах, поехали в город. По пути у одного пивного ларька всем автобусом попили пива.

В Ленинграде нас разделили на две группы. Более тяжелая группа осталась в медицинской академии, остальных направили в военно-морской госпиталь.

В академии остались: Повстьев, Козырев, Енин, Красичков, Кулаков, Березов, Рыжиков. Отношение медперсонала к нам было великолепное. Назову, прежде всего, Алексеева Григория Ильича. Он сам делал нам персадку костного мозга, сам же готовил инструментарий. Закржевский Е.Б., полковник, предложил, не колеблясь, свой костный мозг для Повстьева, так как пересадка нужна была в день приезда, а доноров не было. Для Козырева дала костный мозг медсестра Мария Васильевна. Мой лечащий врач Беата Витольдовна Новодворская в дни кризиса постоянно была рядом. И все же, к нашему большому сожалению, двух товарищей спасти не удалось. Повстьев умирал на руках у Енина и Козырева. Очень ему хотелось увидеть своего сына, который недавно родился. Однако не успела его Валентина буквально самую малость.

Смерть Юрия Николаевича как-то подкосила и нас. Резко ухудшилось состояние у Козырева, Рыжикова, у меня, у Енина, Кулакова, Березова. Температура подскочила к 40 градусам. Нам стали делать повторную пересадку костного мозга, каждый день прямое переливание крови.

Через три дня после смерти Повстьева потеряли мы и Бориса Рыжикова. Умирал Борис тяжело, был все время в сознании. Не хотелось ему