Кокандский поход. К истории завоевания Центральной Азии в XIX веке - Сергей Николаевич Абашин

имеют право на существование. В любом случае тексты с антироссийскими призывами, хотя их авторство неочевидно, нервировали российских чиновников, возбуждали в них опасения, связанные, в частности, с возможностью появления солдат Якуббека или антироссийских волнений в Бухаре, заставля срочно и агрессивно реагировать.

Между тем Худаярхан 8 августа благополучно прибыл в Ташкент, где сдал в российский Государственный банк кокандское серебро на 140 тысяч рублей, после чего был срочно отправлен из Ташкента в Оренбург, чтобы не провоцировать волнения среди мусульманского населения столицы края. Вопрос о том, собирается ли Кауфман использовать его возвращение в Коканд как легитимный повод для вторжения в Фергану, был снят. Кокандцы, отстреливаясь от наступавших российских войск, вернулись в свои владения и прекратили боевые действия, что дало повод туркестанским чиновникам объявить о «разгроме кокандских шаек». Хотя план возвращения Худаярхана на престол стал неактуальным, вопрос о вторжении в Коканд не был снят с повестки: для этого появился новый, еще более убедительный для российских властей повод — необходимость наказать кокандцев за нападение на российскую территорию, которое расценивалось как casus belli. Кауфман полагал, что оставить ситуацию в прежнем виде, признав, на условиях договора 1868 года, новым ханом Насриддина, уже недостаточно, и кокандскую власть следует принудить к новой, более жесткой версии протектората.

Глава 3. Протекторат

Битва при Махраме

Мы подошли к эпизоду, который в надписи на фасаде храма Спаса на Крови называется «Взятие кокандской крепости Махрам». Но прежде стоит вернуться к вопросу о том, когда было принято решение о российском вторжении в Кокандское ханство.

Как говорилось выше, мысль о том, что поход на Коканд неизбежен, зародилась еще в 1873 году, если не раньше, и этот вопрос обсуждался военными, чиновниками и экспертами. В 1875 году такого рода планы обсуждались уже повсеместно. Ранней весной из Ташкента в столицу империи приехал «один генерал» с известием о том, что «в недалеком будущем можно ожидать похода на Кокан», что беспорядки в регионе усиливаются и это скоро приведет к военному вторжению. «Экспедиция необходима», «поход решен», говорил Скобелев своим знакомым в Петербурге. Однако, несмотря на подобные разговоры, свидетельств приготовлений к походу ни весной, ни в начале лета не было, хотя именно на это время обычно приходились все предыдущие экспедиции на Ташкент, Бухару, Кульджу и Хиву. В момент, когда Вейнберг и Скобелев вели беседы с Худаярханом в его дворце, сам Кауфман, не подозревая об обострении ситуации, находился в Семиреченской области, далеко от Ташкента, и не мог оперативно реагировать на известия из Коканда, что говорит о его неготовности к внезапно начавшимся событиям.

Первые распоряжения об усилении военной группировки в Ходженте были отданы 23 июля, едва российское посольство вернулось с Худаяром из Коканда и дало подробные объяснения произошедшего. Еще накануне, 22 июля, как вспоминал Михайлов, «в Ташкенте было получено сведение о волнениях в Коканде. Все встрепенулись. „Поход! Ура!“ — радостно сообщали друг другу в военных кружках». Из Ташкента первые группы войск выступили по тревоге в ночь с 6 на 7 августа — налегке, без обозов, в ускоренном режиме. О появлении кокандцев в Кураминском уезде уже было известно, но стычки и бои вокруг Ходжента еще не начались. Стычки с кокандцами в середине августа прекратились, но российские войска продолжали идти к кокандской границе. Вторжение, которое обсуждалось последние три года, стало реальностью.

В течение месяца у границы собралась армия численностью около 4,5 тысяч человек, включая линейные, стрелковые, кавалерийско-казачьи части, саперов, артиллерийские и ракетные батареи (20 орудий и 8 ракетных станков, предназначенных для запуска пороховых реактивных снарядов). Россиян также сопровождали около тысячи нанятых джигитов из местного мусульманского населения — они выполняли функции обслуги, охраны, разведки, а иногда участвовали в боевых действиях. Михайлов добавлял, что «за отрядом увязался и походный туземный базарчик, арб до двадцати, а с ним и десятка три оборванцев — волков <…> „Волки“, обыкновенно, всюду сопровождают отряды с единственною целью „шарить“ в брошенных сартами кишлаках, не гнушаются и ограбить, при случае, своих-же убитых собратов, оставшихся не похороненными своевременно». На этом базарчике продавалась захваченная в бою добыча. К российскому отряду присоединились со своими сторонниками бывшие правители Шахрисябза и Китаба Бабабек и Джурабек, а также бывший бек небольшого верхнезеравшанского княжества Кштут Сеидкул, бывшие бухарские подданные, в прошлом противники России, оказавшиеся в российском плену и перешедшие на российскую службу, а теперь не без злорадства, помня о предательстве Худаярхана, согласившиеся помочь россиянам.

Во главе этой военной машины стоял сам фон Кауфман, начальником штаба был генерал-майор Троцкий, в командном составе было еще несколько генералов и высших офицеров, полковник Скобелев же, которому обычно приписывают захват Коканда, был начальником кавалерии. Как вспоминает Михайлов, «У М. Д. Скобелева было около 15 сартов-джигитов, которых он содержал на собственный счет, хорошо вооруженных, на прекрасных лошадях. Он пользовался их услугами в качестве разведчиков и через них собирал всевозможные сведения ранее и полнее, чем те, которые получались начальником отряда от оффициальных лазутчиков. В свите же его они составляли подмогу к 12 конвойным казакам, бывшим неотлучно при нем еще со времени отступления его из Коканда с Худаярханом».

План состоял в том, чтобы как можно скорее, двигаясь налегке с небольшим обозом, не дав кокандцам возможности основательно подготовиться, совершить бросок в долину, в одном сражении разбить неприятеля, захватить столицу и вынудить местного правителя капитулировать и подписать кабальный договор. 20 августа россияне двинулись вглубь Ферганы.

Основные кокандские силы числом, по разным оценкам, от 30 до 60 тысяч человек к тому времени сосредоточились у пограничной крепости Махрам, находившейся на берегу Сырдарьи[6]. Крепость была хорошо укреплена, она имела план четырехугольника, ее окружала глиняная стена в 8–9 метров высотой и 4–6 метров толщиной, по углам были устроены башни, по стенам и в башнях располагались пушки и стрелки; крепость была окружена рвом до 6–7 метров глубиной и шириной. Перед крепостью было открытое поле, затопленное водой. Хотя численность кокандцев была значительной, ее боеспособность была ограничена: Худаярхан перед бегством отдал приказ о роспуске регулярной армии и увез казну, поэтому профессиональных военных-сарбазов, собранных защищать крепость, было всего 5 тысяч, остальные — всадники из числа ферганских кочевников, посланные в качестве добровольных ополченцев, плохо вооруженные и плохо организованные.

21 августа начались первые стычки, кокандская конница, состоявшая главным образом из кипчаков, кыргызов и тюрков, окружала двигавшуюся российскую колонну. Благодаря дальнобойной и прицельной стрельбе из винтовок и пушек россияне удерживали нападавших на безопасном расстоянии. По воспоминаниям Михайлова, военные действия <…> ограничивались только бешеною джигитовкою