Кокандский поход. К истории завоевания Центральной Азии в XIX веке - Сергей Николаевич Абашин

инсуррекционного войска в Кокан. Законный хан решился оставить город, и я не считал себя в праве оставаться после этого в Кокане и входить в какие бы то ни было сношения с мятежниками. При этом, однако, я просил полковника Скобелева, принявшего начальство над сопровождавшим нас взводом казаков, воздержаться от всяких враждебных действий против инсургентов и не считать нас союзниками хана до получения приказаний Вашего Высокопревосходительства на мое донесение и письмо хана, в котором он отдавал себя и ханство свое под высокое покровительство Государя Императора и просил об оказании ему помощи вооруженною силою.

Ему вторил Скобелев, полагавший, что такое решение должно «дать ему [Худаярхану] тот нравственный престиж, который сопряжен со всяким представительством могущественной России на наших отдаленных окраинах». К российскому отряду присоединились российские купцы и даже один австрийский подданный, которые в то время находились в городе.

Параллельное движение войска Худаярхана и российского отряда в сторону Ходжента сопровождалось небольшими стычками с преследователями, россияне старались избегать активных вооруженных действий, давая понять, что они занимают нейтральную позицию и не собираются конфликтовать с восставшими. Правда, несколько джигитов — мусульман, выдвинувшихся вместе с российским отрядом, — в этих стычках были убиты. Мирза-Хаким был посредником в общении с Худаяром и мятежниками, он уговаривал преследовавших не стрелять в россиян, грозя им, что в противном случае те пойдут войной на Коканд, что звучало убедительно. Мирза-Хаким также подтверждал, что «очевидное участие <…> [российского] посольства в судьбе дворца озлобляло народ и могло привести к газзавату» (священной войне против неверных). Мирза-Хаким, по свидетельству американца Скайлера, признавался, что сам поддерживал повстанцев, что он, как и многие другие, бросил бы хана, если бы увидел, что у восстания есть хоть какие-то шансы на успех. По мере приближения к Ходженту войска, сопровождавшие Худаяра, поняв, что их направляют к российской территории, стали разбегаться. 24 июля Худаярхан вступил в Ходжент с 350 вооруженными людьми и обозом, состоявшим из 300 человек прислуги и женщин. По свидетельству Скобелева, хан «во время всего отступления держал себя с большим достоинством и весьма благородно относился к нам».

Итак, за прошедшие 11 дней, пока российское посольство находилось в Кокандском ханстве, ситуация совершенно изменилась. Вот как ее оценивал Вейнберг в послании Кауфману от 28 июля:

В настоящее время ханство находится в самом хаотическом состоянии. Четыре главные личности, стоящие во главе восстания, относятся друг к другу весьма недоверчиво. Абду-Рахман-Автобачи является душою инсурекционного движения, лишившего власти Худаярхана, Ханзаде и Султан-Мурад-бек находятся в роли соискателей вакантного престола и, наконец, Мулла Иса-Аулиё занимает всего менее выдающееся положение. Кто бы ни был назначен ханом, т. е. Наср-Эддин-бек или брат хана, Султан-Мурад-бек, но при власти над войсками Абду-Рахмана, они будут служить лишь его орудиями. Автобачи же человек чрезвычайно честолюбивый, стремящийся к положению, занятому прежде отцом его Мусульман-Кулом и впоследствии Алим-Кулом. Он весьма искусно пользуется фанатическим элементом населения Коканда, и понимает весьма хорошо, что война против русских, какой бы ни был ее исход, может значительно возвысить его в глазах соотечественников и сделать популярным человеком, тогда как в мирное время он может впасть опять в прежнее ничтожество. Абду-Рахман для нас человек опасный, и чем скорее он сойдет со сцены, тем лучше для нашего положения в Средней Азии.

Исходя из изложенного, Вейнберг предлагал:

Занять нашим отрядом г. Коканд и решить судьбу ханства по Вашему благоусмотрению, т. е. назначить ханом кого пожелаете и найдете удобным, приводя его впоследствии в зависимое от нас положение. Таким образом кокандский народ убедился бы в силе нашей, и Ханы, назначаемые генерал-губернатором, явились бы безусловными вассалами России. Своеволию и жестокостям был бы положен конец, а вместе с тем без присоединения ханства к России мы могли бы достигнуть того сильного положения дел, к которому стремится его светлость князь-канцлер [Горчаков], т. е. окружить Русский Туркестан мусульманскими владениями, которые, храня как будто тень независимости, в сущности, находились бы в определенных вассальных отношениях к нам. Провидение поставило Коканд на первую очередь, от Вашего Высокопревосходительства будет зависеть решить судьбу ханства.

Вейнберг не называл ничьих имен, не предлагая ни оставить ханом беглеца Худаяра, который теперь, находясь во власти россиян, готов был принять любые условия своего дальнейшего царствования, ни утвердить в этом качестве одного из его родственников, фактически уже свергнувших хана и контролировавших Фергану. Это должны были решить Кауфман и Петербург. Но обязательным условием и возвращения Худаяра на престол, и удаления Абдурахмана-автобачи, по мнению дипломата, было вторжение российских войск в Кокандское ханство. И уже в конце июля Кауфман отдал приказ о начале передислокации российских военных в Ходжент — ближе к кокандской границе.

Оборона или нападение?

26 июля 25-летний Насриддин был возведен мятежниками на кокандский престол. Новый хан тут же написал письмо Кауфману с объяснением причин произошедшего:

Высокостепенному генерал-адъютанту фон-Кауфману. После достижения добрых слов да будет известно, что так как всякие новшества, противные Шариату, день ото дня увеличивались Средоточием Вселенной, то весь народ этой страны, не будучи в состоянии переносить сего тяжкого бремени, сразу вышел из повиновения и потому Величие Народа, подозревая подданных (в дурных замыслах), бежал. После того все духовенство, сановники, князья, старейшины и прочие знатные люди ханства, считая нашу милость достойной занять ханский престол, в счастливые часы пятницы, 5‑го Реджеба, возвели нас на достохвальный престол царства и власти. Так как по установлениям и обычаям прежних владык добрые вести передавались близким и дальним, то и мы посылаем, наконец, доброжелателя своего, муллу Абдул-Керима, который принесет (вам) эти известия о великих милостях, ниспосланных нам.

В Ташкенте у Насриддина была репутация пророссийского, а потому желанного наследника. 4 августа генерал-губернатор ответил, что условием его признания Россией должны быть продление договора 1868 года, компенсация россиянам за понесенные убытки и смерть джигитов, которые сопровождали посольство, и отказ преследовать Худаярхана и назначение ему пенсии. Это были вполне приемлемые условия: при их соблюдении фактически сохранялась мягкая форма российского протектората, как это было при Худаяре.

Однако, несмотря на взаимные миролюбивые жесты, обе стороны готовились к реализации более брутального сценария. Новая кокандская власть опасалась, что, поддавшись призывам Худаярхана, который обосновался в Ходженте и по-прежнему считал себя правителем Кокандского ханства, Россия вторгнется в Ферганскую долину, чтобы вернуть его на престол, тем более что такое уже случилось за десять лет до того — правда, при военной поддержке Бухары. Российские же чиновники, со своей стороны, опасались, что победившие мятежники, среди которых основной тон задавал энергичный и антироссийски настроенный Автобачи, сместив Насриддина или заручившись согласием молодого несамостоятельного хана, объявят газзават и развяжут военные действия против россиян.

Не особенно рассчитывая на мирный исход, обе стороны стали