На Херсонском направлении - Владимир Георгиевич Нестеренко

Сети, но теперь, после всяких ограничений с учебой, их неудержимо потянуло друг к другу. Гера Бурятин был почти полностью выброшен из сознания девушки. Почти – не значит совсем и навсегда. Он продолжал звонить Сладе, умолять о встрече, и она из благородства согласилась увидеться, но лишь на мгновение, в которое можно съесть порцию пломбира, и – до свидания.

Зато с Егорычевым, встретившись ненадолго, расстались лишь утром, сначала сидели в кафе, потягивая шампанское, делясь впечатлениями, затем впервые ненасытно бродили по набережной реки, шелестя опадающей листвой. Слада оказалась великолепным рассказчиком и неудержимо неслась в воспоминаниях восхождения на одну из вершин Тянь-Шаня, словно жокей впереди заезда на ипподроме.

– Нынче я была не новичок, и меня взяли на покорение пятитысячного пика. Тот, кто не испытал движения к высоте, тот не поймёт всего восторга от покорения вершины. На всё про всё ушло около месяца путешествий, десятки костров и ночлегов на природе в палатках. Вечерами у костра за чаем мы извлекали из чехла гитару, играли и пели всё подряд. Почти каждый из нас обладал неплохим музыкальным слухом и голосом, мог быть гитаристом, но мне иногда не хватало нашего с тобой общения, да просто твоего присутствия в этой отчаянной компании романтиков.

– Спасибо, Слада, я готов в следующий сезон пойти с тобой в связке. Через месяц мы встанем на лыжи, чтобы держать форму для будущего восхождения.

Восхождение не состоялось: в стране грянула мобилизация на специальную военную операцию. Война, о которой в первые дни и месяцы говорили с наивной легкостью в теледебатах и информационных передачах, теперь ужасала. Армия терпела неудачу под натиском хорошо подготовленной, мотивированной и до зубов вооруженной украинской армии, в подразделениях которой слышались разноязычные голоса не только европейцев, но и с других континентов. В бинокли и стереотрубы командиры видели солдат не только европеоидной расы, но и негроидной, как выяснилось из Северной Америки, слышались гортанные кавказские наречия.

* * *

После дежурства в клинике Слада отсыпалась. На два часа дня поставила будильник в телефоне, ставший постоянным и желанным спутником, помощником и даже другом, которому можно доверить свои сокровенные мысли и желания. Он будет молчаливо носить их, а по требованию хозяйки – напомнит о них. Помощник сначала трижды прокуковал, затем грянул любимый полонез Огинского в исполнении ансамбля «Песняры». Песня летела вдаль и звала за собой. Слада всегда подчинялась этому призыву, энергично вскакивала с постели, выглядывала в окно: что там за погода? Недавнее продолжительное бабье лето сменилось нудной непогодой с хлесткими порывами ветра, холодным мукосеем, редкими проблесками солнечных лучей.

Пасмурное красноярское небо не могло испортить настроение хорошо отдохнувшей девушки, которой в клинике стали доверять дежурство в хирургии. Это подчеркивало не только способности молодого хирурга, но достаточную практику после выпуска. Она приняла утренние туалетные процедуры, прошла босиком в кухню, где её ожидал в кастрюле наваристый борщ, гуляш, приготовленные мамой. Родители закончили контроль за полевым сезоном, принимают отчеты начальников участков, обобщают собранный материал, готовят доклады. Заглянув в кастрюлю, Слада услышала телефонный позывной. Звонил Егорычев.

– С добрым днём, Слада! Только что встала? Выспалась? – задавал он вопросы тусклым голосом, не получая ответ, что было для него нехарактерно, но всегда лилось остроумие, раскованность и азарт.

– Что-то случилось, Слава? – насторожилась девушка, – говори, не скрывай.

– Ничего страшного, но по телефону не хочется. Дело очень серьёзное. Надо встретиться.

– До шести вечера я буду занята. Как, тебя устраивает?

– Не совсем, но жду.

Свиданье состоялось в излюбленном кафе. Здесь прекрасный выбор мороженого, кулинарных постряпушек, салатов, мясных и овощных блюд и различных напитков. Относительно недорого, что создавало благостное настроение у людей и, через эту доступность, определённый уют. Здесь были столики на двоих, на четверых, а также на более многочисленную компанию, как правило, молодежную, говорливую, модно одетую. Слада обратила внимание на то, что Слава был одет не как обычно, в тенниске, джинсах, а в тёмном костюме, белой рубашке и бабочке. Таким она его видит впервые. Показался каким-то официальным и строгим, что озадачило? В сентябрьский прохладный вечер Слада тоже была тепло одета. На ней строгий брючной костюм серого цвета, который подчеркивал стройную фигуру девушки. Шелковое белое кашне закрывало невысокую грудь. Пышные каштановые волосы убраны на затылке.

Они улыбнулись друг другу, пожимая руки. Слава повёл девушку в глубину зала, на самый край, за столик у широкого окна, где стоял огромный кактус. Слада сгорала от нетерпения и сдержанности Вячеслава, торопливо заказала ужин молодой официантке, уставилась на друга с вопросом:

– Что же ты тянешь резину, Славик? – Она хотела сказать «кота за хвост», чем бы выразила легкое раздражение, но «кот» ей показался неуместен при его бабочке на шее.

– Хотелось подольше тебя не огорчать, а видеть улыбающейся, милой и внимательной. – Он говорил ровным голосом, но она чувствовала в нем какую-то печаль, серые глаза его тоже выражали печаль, что нехарактерно для Славы с его фонтаном жизнерадостности. Сам же он в эти секунды думал о том, что потом будет вспоминать эти минуты, которые никогда не повторятся. Тем они и дороже, как та первая встреча у трамплина и очное знакомство, та снятая с руки перчатка и подаренная ему как символ вызова на что: на борьбу, на состязание, на дуэль? Ни то, ни другое, ни третье. Вызов к продолжению диалога. А там посмотрим, что получится. И получилось на все сто, на всю оставшуюся жизнь.

Эта затянувшаяся пауза встревожила девушку. Она собиралась оборвать его какие-то невесёлые мысли, и он сам почувствовал возникшую неловкость:

– Что ж поделаешь, Слада, мне сегодня вручили мобилизационную повестку. Через три дня – я солдат действующей армии.

– Только ли о своём огорчении ты хотел мне сказать? – Слада пристально смотрела прямо в глаза парню. Зрачки расширились, как это бывает во время страха или боли, но в них она увидела робость. От чего, от повестки, от новой линии жизни, за которой может быть самое страшное? И она инстинктивно вздрогнула от этого самого страшного, а губы беззвучно прошептали: «Не дай бог!», и она подумала, что печать такой же робости сейчас видна на её лице.

– Не только, дай мне твою руку, нет, обе дай. Вот так, они у тебя такие горячие, как твоё сердце, но и добрые, как твоя душа. Я их целую. – Он страстно поцеловал сначала правую, затем левую руку. Губы его были сухие и обжигали. – Скажу о главном: я не успел сделать тебе предложение. Я его делаю сейчас. Я прошу твоей руки!

Слада изнутри вспыхнула,