Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

согрева мы вышли из-под деревьев и начали хаотично кружить в темноте по посадке, Местный предложил развести костёр. Идея эта была встречена неоднозначно. С одной стороны, если костёр увидят враги, то наведутся всем, чем только можно. С другой стороны, вряд ли трудности от непогоды возникли только у нас.

Остаток ночи мы стояли вокруг костра, развели в котелке дождевую воду, довели до кипения, закинули в неё использованный пакетик чая и концентрат. По очереди хлебали сладкую и горячую жидкость.

* * *

«А мы с тобой, брат, из пехоты, а летом лучше, чем зимой». В этих словах из старой песни, на самом деле, столько невыразимой, непередаваемой грусти, и за нею стоит настоящая трагедия. После отступления из Харьковской области, странных ночных штурмов, зачисток, побегов, атак, — для меня, для всех нас началась типичная война, какой она была и во времена Великой Отечественной, и во времена Первой мировой. Мы не ходили каждый день на зачистки и атаки, не вели ежечасно перестрелки из стрелкового оружия. Мы занимались удержанием линии фронта. Мы были парой сантиметров красного карандаша на карте в штабе. Вся наша задача состояла в том, чтобы линия не переместилась назад и не поменяла цвет. Враги постоянно были где-то рядом, каждый день обстреливали нас из миномётов и смотрели на нас с дронов, а мы их даже в глаза не видели. Если и завязывался стрелковый бой, то стреляли мы по темноте, по подсолнухам. Темнота и подсолнухи стреляли по нам в ответ. Иногда даже попадали в нас. А мы не видели никого в прицельной планке. Даже если кто-то из нас убил человека, он не знал этого. Но скорее всего, мы так никого и не убили. Убивали лётчики, артиллеристы, танкисты, операторы БПЛА. А мы боролись с собой, с непогодой, прятались в окопы во время обстрела, и вся наша работа состояла лишь в терпении. Мы должны были просто стоять на месте и никуда не двигаться. Бороться со страхом, голодом, холодом, недосыпом, с мыслями о близости смерти. И готовить почву для тех, кто действительно будет убивать. Именно так выглядела война типичного пехотинца.

Неожиданностью для нас стало обретение командира взвода в лице вновь прибывшего лейтенанта с позывным «Снег». Позывной от фамилии — Снежин. Мы, двадцать пять сирот, обрели своего родителя. Нас немного удивляло, что это был очень молодой лейтенант, только окончивший училище. Он, конечно, не был способен дать нам ответы на возникавшие вопросы, не обладал значимым боевым опытом, и вообще ситуация, в которой мы оказались, а именно житие отшельников на лесопосадке, к которой медленно двигался фронт, была для него тоже новым жизненным опытом. Снег проживал это всё впервые, вместе с нами. Не только мы что-то обрели: наш новорождённый рубеж обороны, наша лесопосадочка перестала быть безымянной. Теперь у нас появился официальный адрес. Мы жили на Снежной посадке.

Лесопосадка. Временная любовь моя. Служебный роман. Я не знаю, сколько дней потребовалось, чтобы выучить её триста метров в длину и пять в ширину. Как я методом ушибов и падений выучил расположение деревьев в ней, как я стал различать раны от осколков на её деревьях. Земля её, изгибы обнимались всем моим хрупким телом во время обстрелов. С каждым днём мы становились всё ближе. Она обнажалась. Сбрасывала свои листочки. Открывалась мне и зачем-то так по-предательски открывала нас для вражьих глаз. Я каждый день встречал с ней рассветы. Так ненавистен был климат вокруг. Но какое красивое здесь небо по утрам. Очень красное. Как будто вся кровь на этой земле проливалась ради того, чтобы угодить в палитры небесных художников, которые задумали раскрасить небосвод. Я пил воду из походного котелка, а частицы земли и небольшие листики успевали накапать туда, ещё пока он стоял на костре. В каждую секунду я вдыхал её. Мою лесопосадку. В каждом глотке воды она была со мной. Я научился каждый рассвет говорить спасибо Господу Богу за то, что пережил день и ночь. Я чуть ли не плакал, смотря на красивое небо и солнце, вспоминая, как рядом со мной от прилёта мины ослеп один солдат и навсегда утратил дар видеть эту красоту. Каждый раз, когда мне становилось страшно, я вспоминали её. Снежную. Какое имя у неё теперь красивое!

Ты меня к ней не ревнуй. Она намного холоднее тебя. Лесопосадка хоть и давала нам хворост для костров, сама по себе была холодной. У неё было не твоё тёплое дыхание, а холодный ветер с полей. Не твоё горячее сердце, а сырая земля внутри.

Я засыпал с твоими песнями. Когда мне было невыносимо грустно или страшно, я представлял твой голос, перепевающий репертуар Кристалинской, Пугачёвой и даже каких-то французских исполнительниц. Я прекрасно помню, как впервые ты отправила мне видео, на котором держала в руках маленькую гитарку и играла на ней популярный в нулевые годы шлягер.

У тебя был очень красивый взгляд на видео. Очень изящные движения рук по струнам. И мне так нравился твой тон при исполнении песни!

Через пару дней после первой твоей песни мы встретились возле студенческого общежития, где ты планировала оставить на сохранность свои вещи, дабы пока ты будешь в Америке, они не потерялись. Я помог тебе перетащить чемоданы, занёс их в комнату, где не было никого. Кроме нас. Я присел на кровать и прислонился спиной к дужке. Ты положила голову мне на колени. В помещении было тихо. Только твоё дыхание и робкое сердцебиение. Мы сидели ещё несколько минут и глядели друг другу в глаза.

Я спросил у тебя про обещанную награду: бутылку вина, которая, по твоим заверениям, была у тебя дома. Ты сказала, что сейчас мы за ней поедем. На метро мы добрались до твоего района. Выбрались из подземелья навстречу закату и грядущей посиделке. Я всегда любил лето в Питере. Наверное, за эти три месяца в году можно было прощать городу холод, хмурь и серость. Было в летнем городе ощущение постоянного праздника жизни. Почти карнавала. Рестораны и кафе выносили на улицу стулья и столики. Жители облачались в пёстрые лёгкие наряды и толпились на тротуарах. Безработные музыканты выставляли на проспектах свои инструменты и начинали стучать по барабанам, бряцать по струнам и нескладно голосить в микрофоны. Небо зажигалось салютами звёзд и белых ночей. В тот день непривычно много молодых вывалилось на улицы. Только спустя десятки минут хождений, нескольких риторических вопросов, откуда так много прохожих, до нас с тобой дошло, что сегодня