Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

Старлей был человеком мягким, очень непохожим, на самом деле, на военного. Его морщины, очки с толстой оправой нелепо смотрелись в сочетании с «пиксельным» бушлатом. Он часто любил вспоминать молодые военные годы в училище и службу в действующей части, рассказывать про принцип работы комплексов ПВО и о сожалении, которое его постигло по сокращении из Вооружённых сил. Я догадывался, почему он не пережил чистку в рядах армии. Человек мягкий, явно не карьерист, не организатор. А просто отличник в очках, который, может, и хорошо знал доверенные ему системы, однако в коллектив офицеров той части, где служил, встроиться так и не смог. Поэтому, наверное, он не сильно бравировал своим званием и старался открещиваться от статуса командира.

Видно было, что после увольнения из армии и в попытке найти новую работу и смысл жизни, прошёл он и через длинную череду запоев. Хотя спиться окончательно он не смог, тяга к спиртному и отсутствие чувства меры остались. Ещё в первый день в посадке он вместе с Пивом, не зная своей дозы, выпил натощак лишнего. Утром долго не вставал и лёг поперек тропы. Иногда просыпался, переворачивался и вновь засыпал. Эта картина не понравилась парню с соседнего поста, Тамерлану. Тамерлан был казахом, рождённым в России, говорящим без акцента. Он упрекнул нас: мы, русские, не уважаем друг друга, если Старлей у нас так посреди тропы лежит, и все через него перешагивают. Меня эти обвинения задели.

12

Тамерлан часто делал обходы посадки, стараясь найти себе собеседника на часик-другой. Я с ним сдружился. Когда приехал на посадку Гранит и сказал, что скоро может прибыть проверка с генералом и нам срочно нужно окопаться, а поскольку лопат нет, то, по словам Гранита, копать мы должны были хоть касками, я предложил Тамерлану вместе рыть окоп.

Копали мы его между местом дислокации четвёртого и третьего поста, ближе, соответственно, к моему, к третьему. Из рабочего инструмента у нас были консервная банка и нож. Копали тогда все, хотя бы небольшие лунки, в которые можно было лечь. Грохот канонады впереди и случай с Пивом мотивировали нас на активный труд в деле постройки самых примитивных форм фортификации.

Мы с Тамерланом по очереди рыхлили землю штык-ножом, а после загребали её банкой и откидывали на жиреющий бруствер. У нас получилось вырыть окоп, где два человека могли сидеть на корточках, и при этом макушки их всё же были скрыты уровнем земли. Результат для скудного инструментария впечатляющий. Хотя это была в большей мере заслуга Тамика.

Он энергично орудовал и штык-ножом, и баночкой. Я хоть и старался, но явно экономил силы, не допуская боли в мышцах: только я чувствовал усталость, так сразу брал перерыв.

Тамерлан ещё не был в бою, не видел кровь, не знал сильных прилётов. Только здесь начался его военный путь. Говорят, в первую же ночь он пацанам на четвёртом посту предложил зарываться так, чтобы земля была выше головы, строить волчьи ямы и обустраивать огневые точки.

Поскольку всё для него было внове, и человеком Тамерлан был своеобразным, часто у него возникали конфликтные ситуации. В том числе и во время нашей грандиозной стройки. Не помню даже из-за чего, но мы рассорились, и Тамик на меня кричал. Мужики смеялись, слушая отрывки нашего конфликта. Местный даже в шутку спросил у Тамика, не Весы ли тот, случаем, по гороскопу, намекая на какие-то черты характера.

Ссору нашу завершило то, что ближе к закату я взял штык-нож и направился на заготовку веточек для создания подобия перекрытия окопчика. Штык-нож я закинул куда-то на бруствер, когда потребность в этом инструменте отпала. С началом дождя, когда чернозём распух от влаги, и движения людей перемешали всю поверхность посадки, штык-нож потерялся.

Дождь был очень некстати. Никаких толковых укрытий от него у нас так и не было заготовлено. Первым делом я попытался скрыться от непогоды в шалаше Данилы. Мы с ним сидели вдвоём под нехитрой крышей из веток и листвы, но капли быстро нашли в ней бреши и принялись стучать по нам.

В принципе, ничей шалаш бы не выдержал. Даже у Тойоты случился потоп. Мы просто стояли поддеревьями, полагая, что их кроны с ещё живыми листьями хоть часть дождя возьмут на себя.

Но в дожде было и хорошее. Пока он шёл, я не слышал привычной уже стрельбы в стороне населённого пункта, который находился впереди. Не слышал ни с одной из сторон выходы или приходы артиллерии. Дроны в такой ливень тоже вряд ли полетели бы.

Несмотря на явные неуютные ощущения, несмотря на то, что моя одежда впитала в себя влагу каждой ниточкой, несмотря на холод, дрожь и мерзкие чувства от капель, бьющих по лицу и ладоням, было в душе и чувство безопасности. Было не страшно, а просто противно.

Первоначально в деле стояния под деревом компанию мне составил Данила. Он был ровесником Пива. Рыжая борода, нос картошкой, напуганный взгляд. Данила был очень простым человеком. Очень пугливым. По этому показателю во взводе, наверное, только я мог его переплюнуть с большим отрывом. Он пошёл на войну добровольцем. Когда-то он уже был на другой войне — в Чечне. Данила был осторожен, не пил. Помогал мне, как самому юному, советами. Мне особенно запомнилось, что когда где-то недалеко от нас были прилёты мин, Данила глядел на меня и говорил, чтобы я изменил свой взгляд, а то по взгляду видно, как мне страшно, и что я ожидаю чего-то плохого. Он сказал, что если так буду смотреть, то с ума сойду.

Если Тойота скучал по книжке, то Данила заявлял, что хочет хотя бы газетку какую почитать. Я помню, когда Старлей делал самокрутки из махорки, добытой Местным во время похода в деревню, Данила взял обрывок газеты на украинском языке и пытался читать. Он даже особо не понимал, что читает.

Той дождливой ночью, видя лишь приблизительные очертания деревьев, кустов и товарищей, я почему-то решил рассказать Даниле о тебе. Я даже хотел достать из внутреннего кармана военный билет, где была вложена твоя фотография. Но всё равно ничего не было видно. Я бы хотел на неё посмотреть не только ради демонстрации фото Даниле. Я хотел ещё раз вспомнить, как ты выглядишь. Вспомнить улыбку.

Мы ждали окончания дождя. Но уже через несколько часов, когда в целях