Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

Как весенний ветер срывает пух с седых одуванчиков, так Гранит сдирал с остатков личного состава батальона группки людей и рассылал их на разные рубежи новой линии обороны. Я с ещё десятком солдат оказался около газовой станции на окраине неизвестной деревеньки. Гранит разговаривал со старшим нашей группы, мужиком, который здесь пробыл уже несколько месяцев. Рядом с ним были опытные бойцы, слушавшие советы и распоряжения комбата.

Когда Гранит увидел, что я стою и слушаю разговор, он спросил у старшего: «Этот с вами?» Ему ответили, что я не с ними. Он спросил меня: «Кто ты?» Я ему ответил, что прибыл совсем недавно. Пару дней назад. Гранит посмотрел на старшего и приказал: «Его беречь, как зеницу ока. Свой первый бой он выдержал».

Я, памятуя о том, как Гранит отправил нас с пола школы отбивать назад деревню, пребывал под его мощным обаянием. Его краткая речь казалась мне очень сильной и правильной. Я очень уважал его как командира.

Когда Гранит ушёл, мы заняли небольшой участок лесопосадки. У кого-то были даже спальные мешки и пенные лежанки с собой. Нам выдали несколько коробок сухих пайков. Я пожаловался, что плохо себя чувствую, и один мужик в очках, возрастом старше сорока, достал из рюкзака пачки таблеток и дал устную инструкцию по их употреблению. Другой мужик, значительно моложе, увидя, что на мне лишь демисезонный китель, отдал свой бушлат, сказав, что ему он не подошёл по размеру.

Очень хотелось пить. Я увидел парня, ищущего по кустам, и под деревьями пластиковые бутылки для воды. Я спросил его о намерениях и навязался отправиться с ним в поход до колодца или колонки.

Наполнив мешок тарой, он быстро пошёл на выход из посадки, и я последовал за ним. На тропе около жёлтого куба газовой станции я назвался и протянул ему руку. Он назвался в ответ и пожал мою ладонь. Его звали Толян. Позывной — «Местный».

С Местным мы спустились к первому же домику. Местный постучал в калитку и прошёл во двор. Там были бабка и дед. Они разговаривали на суржике — помеси русского языка и украинского. Местный узнавал у них, где можно набрать воды.

Разговор с нами вела в основном бабка. Она сказала, что воды набрать можно прямо у них во дворе. Пожаловалась на то, что магазин больше не работает, и на то, что ей не нужна эта война. Рассказывала про свою внучку. В целом, она была настроена к нам положительно. Особенно её удивило, что я такой молодой. Она помогла набрать воды, а также дала нам бутыль молока и несколько маленьких арбузиков. Как она сказала, «кавунов».

Я был удивлён умению Местного находить общий язык с мирными жителями и располагать их к себе. Мне кажется, с иным человеком наша добыча была бы куда скуднее. Я подумал, что он получил свой позывной за умение общаться с местными.

Мне было очень страшно с тех пор, как я попал на войну, и даже тот факт, что сейчас вокруг нет разрывов и стрельбы, не особо меня успокаивал, я всё равно ждал начала боя в любой момент. Но рядом с Толяном у меня возникало чувство безопасности. Мне было с ним очень спокойно.

Вернувшись в посадку, я смог запить таблетки, развёл концентрат из сухпайка в одной бутылке, перекусил холодной гречкой и отведал кавуна. Спальников было значительно меньше, чем людей, и старший принял решение выставлять людей на посты так, чтобы все отдыхающие могли укрываться. Учтя, что я болен, мне наказали спать всю ночь и обнадёжили, что дежурить есть кому. Я был этим очень растроган и благодарен людям вокруг меня.

После пробуждения оказалось, что мы снова меняем позицию. Нас полем повели к другой посадке. На берцы налипал чернозём. Со мной одновременно шло четыре килограмма почвы. И когда мы проходили по колеям от гусеничной техники, я осознал, что земля здесь — это пластилин, который пытается в себя засосать и сожрать каждого путника.

В другой посадке я встретил своих знакомых: Зёму, того парня, который в школе перед нашим бегством достал масло от священника и крестил нас, Ученика, проще говоря, тех, с кем вместе подписывал контракт. Они разводили костры, рядом с одним из которых встал я. С нами был и Тула. У него были очень уставшие глаза. Первый бой выдался тяжёлым и для него. После училища — сразу в войну.

11

Уже два дня проходили относительно спокойно. Без смертей, ранений, без нескончаемой артиллерийской перестрелки. Все улыбались тишине. Разговоры были теплее, взгляды проще. Многие рассказывали о том, откуда они, какие-то забавные случаи из жизни, шутили.

К вечеру мы снова перетасовались на разные группы и двинулись по бетонной дороге к новым позициям. Нас завели в лесопосадку. В поле впереди росли подсолнухи. Без жёлтых лепестков. Одна черная сердцевина с семечками да ржавеющий стебель. В поле позади колыхалось на ветру сутулое пшено. Хоть и был октябрь, но деревья и кусты оставались зелёными и пышными. Они вполне могли укрыть нас от глаз с неба.

Почти весь северо-восток Украины и запад АНР — это сплошные поля, между которыми лесопосадки шириной метров пять и длиной в километры. Где-то я слышал, что сажали их по большей части при Хрущёве. Тысячи посадок на этой войне тогда получали имена и заселялись людьми. Становились домом для взводов и рот, местом сражений, местом гибели.

Вот и наша лесопосадка нашла нас. Она пустила в себя двадцать шесть мужчин, уставших, плохо одетых, голодных, чумазых, вооружённых автоматами и одним гранатомётом.

Мы разделились на посты. Я оказался на третьем. Со мной был тот старший, которому комбат велел беречь меня. У него был странный позывной — «Пиво». Был на посту и Местный, и тот мужик в очках, который дал мне лекарства. Мужик в очках имел звание старшего лейтенанта запаса и до сокращения служил в Вооружённых силах командиром расчёта ПВО. Когда он подписал добровольческий контракт на три месяца, в его военном билете появилась новая должность — стрелок. Его все звали Старлеем. И пары шутливых обращений хватило, чтобы это превратилось в позывной.

Ещё одним человеком на посту был Тойота. На вид ему было сорок лет. Аккуратная борода, спокойный тембр голоса и довольно хорошая, вежливая речь. Пятым бойцом на нашем посту был Данила. Тоже мужик в возрасте, очень простой. Даже