Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

псами войны, и впредь нас ждут исключительно победы. Затем Гранит перешёл к пересказу черновой главы того учебника истории, который мы потом и кровью писали для будущих поколений: сейчас все села, все деревни на пути украинской военной машины сдавались за час боя. У нас был приказ продержаться сутки. Мы смогли за одну деревню сражаться трое суток. Радости эти слова ни у кого не вызвали. Хоть интонация комбата предполагала, что мы должны испытать гордость за свои деяния, но все мы так устали и были обескуражены войной, что мало нашлось бы на земле вещей, нас обнадёживающих. Ещё Гранит решил обозначить последующие задачи. Он говорил, мол, мужики, вы теперь пограничники, поскольку сейчас мы в России на границе нового субъекта нашего государства — Луганской Народной Республики, где она граничит с Харьковской областью, и защищать будем эту самую границу. Мысленно, наверное, многие из этой речи поняли для себя, что теперь можно будет пить и на День мотострелка, и на День пограничника. Самые оптимистичные наверняка даже подумали, что и на грядущий День победы тоже не будет грехом опрокинуть пару рюмок.

Про Харьковскую область, из которой мы как раз вышли, Гранит сказал, что референдум она не проводила, а значит, жалеть народ, там оставшийся, и саму землю, за которую погибло уже много наших солдат, мы не должны.

Завершил свою мощную речугу командир батальона рассказом о диверсионных группах врага, от которых мы должны обезопаситься ночными постами. Он начал описывать их страсть к использованию ножей, и особенно про неравнодушие диверсантов к процессу отрезания гениталий. Пьяный Говорун зашагал перед строем, услышав про ножи, и сказал, что может показать красный от крови нож. Гранит сощурил глаза, подал голову назад и перед строем, даже не делая скидки на то, что Говорун с начала войны на фронте, выходил только один раз по ранению и попадал под огонь «Ураганов», осадил нашего ротного, используя матерные словесные конструкции.

Мы начали расходиться. Кто на посты, кто выбирать канаву или куст для сна. Я увидел прямоугольник автобусной остановки и поспешил занять место на скамейке. Сел на неё, прижался к стене и закрыл глаза.

* * *

Ночью я отправился на поиски цветочных клумб. Я бродил по дворам вблизи общежития и в каждом находил хотя бы один красивый и большой цветок для букета. Собрав приличную охапку, я вернулся к себе. Мимо охранников в общежитии я пронёс цветы для тебя, пряча их за бортом пальто. В своей комнате я нашёл графин, наполнил водой и поставил туда цветы. Половину ночи не мог уснуть. Время от времени вскакивал с кровати и подходил к подоконнику, где стояли цветы. Проверял, не увял ли хоть один лепесток.

Днём, после пар, я перевязал букет нитью и упаковал его в свою курсовую работу. Я её давно уже к тому времени сдал, и эти бумажки просто копили пыль в моей прикроватной тумбе.

Во время поездки на автобусе, в метро я берёг букет от случайных касаний попутчиков. Увиделись мы на «Адмиралтейской». Я знал, что это не очень далеко от твоего дома, и тебе будет легко занести букет.

Увидел тебя. Улыбнулся. И ты мне улыбнулась. С удивлением взглянула на этот свёрток с чёрными буквами. Я сразу сказал: «Это моя курсовая о белой эмиграции, можешь почитать». Ты чуть отвернула верхние листочки и обнажила цветы. Серые здания «Адмиралтейской». Серое небо. Серые прохожие и автомобили, которые в Центральном районе исключительно в серых, чёрных и белых тонах. И такая пёстрая палитра в твоих руках. Я предложил пойти до тебя, чтобы ты занесла цветы домой, а потом спустилась бы и мы бы пошли гулять дальше.

Я решил передразнить твоё загадочное молчание в конце прошлой встречи. Ни слова не говорил. Тормозил на светофорах, где для пешеходов горел зелёный цвет. Ты, смеясь, обвиняла меня в том, что это издевательство, и вообще глупо. Я соглашался кивками головы. Иногда мог обронить одно предложение: «Ну вот, ты теперь понимаешь, каково было мне!»

У твоего подъезда я остановился. Даже когда ты открыла дверь, я не хотел заходить. Ты чуть ли не силой меня затолкала. Пришлось пройти в квартиру. Пока ты искала подобие вазы и наполняла её водой, я осматривал в прихожей пальто на вешалке и твою коллекцию головных уборов.

Вернувшись ко мне, ты увидела, к чему прикован мой взор. Взяла с полки беретку и накинула себе на голову. Мы посмеялись.

Мы сидели на скамейке в одном дворе от твоего жилья. Я почему-то решил задавать серьёзные вопросы. Для меня было загадкой, почему с тобой так хорошо. Я пытался раскрыть тайну. Кончилось всё тем, что я спросил, почему ты так странно целуешься. Ты сказала, что не странно, и поцеловала меня. Потом сказала, что холодно и нужно идти в дом. Мне пришлось смириться.

На пути к тебе я сказал, что у меня почти нет сигарет и что без алкоголя я долго не выдержу наше общение. Ты заверила меня, что хоть и не куришь, но у тебя есть сигареты, а ещё оставалась чача с поездки в Грузию.

У тебя была квартира-студия. Столик, два стула, кухонный угол и матрас. Квартира была очень аскетичной. Я сидел напротив. Ты молчала, щурила глаза и лукаво улыбалась. Я впервые в жизни пил чачу, смотрел на тебя и на часы, увлечённо о чём-то рассказывая. Ты молча слушала. Когда время приблизилось к одиннадцати, я сказал, что мне пора на автобус. Ты сказала, что никуда я не поеду. Я сказал, что не хочу спать на полу. Ты сказала, что я и не буду.

Уложила меня на свой матрас ближе к стенке. После пошла в душевую комнату, переоделась в ночнушку там же, вернулась и легла рядом. Я повернулся к стене. От усталости и выпитого быстро уснул. Проснулся, обнимая тебя за живот. Решил, что это ты меня перевернула во сне и переложила мою руку на себя.

Утром мы пили чай. Мне нужно было успеть на пары. Я обнял тебя и выбежал на улицу. Светило такое ласковое солнце. Так хорошо было на душе. Я медленно шёл до метро, оборачиваясь в сторону твоего дома. На ходу курил сигарету и улыбался, глядя на прохожих.

10

Весь следующий день мы провели в томительном ожидании приказов, лёжа под кустами дороги, любуясь проезжающими танками, грузовиками и гражданскими авто. После мы оказались в недолгой поездке на борту гружённого