Голубь Святой Софии - Виктор Григорьевич Смирнов

Из 48 тысяч довоенных жителей в Новгороде осталось менее трех тысяч. Одни не хотели бросить имущество и своих немощных стариков, другие полагали, что жить можно будет и при немцах. Были и те, кто хотел поживиться чужим добром, оставленным беженцами. И теперь все они стали возвращаться в полуразрушенный город, неся с собой груз своих невзгод и житейских забот.

5.

Город понемногу оживал. В уличных колонках появилась вода. Немецкие саперы восстановили мост через Волхов и частично наладили электроснабжение. Как-то сами собой возникли рынки и вещевые барахолки. В ходу по-прежнему были советские деньги. На купюре в 3 рубля были изображены два красноармейца, на пяти рублях – советский летчик, а червонцы украшал портрет Ленина.

Появилась биржа труда, где должны были отмечаться трудоспособные граждане. Все рабочие и служащие облагались подоходным налогом в размере от 6 до 10 процентов от заработной платы. Торговцы, ремесленники, предприниматели должны были вносить «промысловый» налог, а также арендную плату за использование помещений и коммунальные услуги. Важнейшие продукты распределялись по карточкам, которые одновременно служили средством контроля за населением и понуждали к сотрудничеству с властями.

Открылась даже четырехклассная начальная школа, которую по приказу немецких властей должны были посещать все дети в возрасте от 8 до 12 лет. Основная задача – воспитание послушания и дисциплины. Вместо портретов Сталина в классах теперь висели портреты Гитлера, в курсе преподавания появился Закон Божий, зато исчезла история. Учились по советским учебникам, поскольку других не было, «ненужные места» заставляли заклеивать бумагой.

Действовал комендантский час, пропуск для круглосуточного хождения мог выдать только военный комендант. Все жители получали удостоверения личности на русском и немецком языках с фотографией, печатью бургомистра, а также с описанием внешних данных владельца (телосложение, рост, цвет волос, глаз, особые приметы). На удостоверениях лиц, прибывших в населенный пункт после начала войны, ставилась литера «Ч» (чужой).

Городскую полицию возглавил Николай Расторгуев, бывший до революции питерским полицмейстером. Полицаям выдали черную форму, белые нарукавные повязки и дубинки, винтовки обещали дать позднее. В помощь полиции Расторгуев организовал добровольные народные дружины по советскому образцу.

Дел у полиции хватало. Оживились сосланные из Ленинграда на 101-й километр уголовники, проститутки, тунеядцы и обычные дворовые хулиганы. С ними не церемонились. Камеру предварительного заключения сначала оборудовали в подвале городской управы, но поскольку оттуда неслись вопли избиваемых задержанных и брань полицейских, пришлось перенести ее в другое место.

Борис Филистинский возглавил политическую полицию. «Русское гестапо», как он сам ее окрестил, должно было следить за настроениями горожан, выявлять опасный элемент, вылавливать коммунистов и евреев. Вскоре на стенах домов появились объявления: «Кто своим сообщением поможет поймать или уничтожить членов любой банды, бродяг, саботажников или пленных беглецов, получит либо 1000 рублей вознаграждения, либо право первенства в получении продовольственных продуктов, либо право на надел его землей или увеличение его приусадебного участка».

Особая плата в виде двух килограммов сахара полагалась за каждого выданного еврея. Впрочем, евреев в городе почти не осталось. Напуганные слухами о массовых расправах в оккупированных городах, они эвакуировались из Новгорода в числе первых. Рассказывали, что в Старой Руссе всех евреев расстреляли, трупы побросали в ров и забросали землей, которая потом еще долго шевелилась. Еще рассказывали, что бывших советских работников немцам выдал городской фотограф, который снимал их на документы. Коммунистов и комсомольцев немцы повесили на улицах, а фотографа назначили бургомистром Старой Руссы.

Прослушивание советского радио тоже грозило суровыми карами. По единственному городскому громкоговорителю звучали объявления оккупационных властей и бравурные марши. В клубе крутили немецкие фильмы с актрисой Марикой Рокк, предварявшиеся киножурналами «Дойчевохеншау» в русском переводе, демонстрирующими бравурные победы немецкого оружия.

6.

В этой новой стихии Борис Филистинский чувствовал себя как рыба в воде. Он наладил деловое сотрудничество с отделом пропаганды дислоцированной в городе 16-й немецкой армии, и вскоре Новгород наводнили русскоязычные газеты и журналы, прославляющие Германию и ее фюрера, принесших свободу порабощенным народам Советского Союза. На бывших стендах «Союзпечати» запестрели плакаты, на которых бравые солдаты вермахта нанизывали на штыки жидов-комиссаров.

Использовал Филистинский и свой поэтический дар, переделав на свой лад популярную советскую песню:

Широки страны моей просторы,

Много в ней концлагерей везде,

Где советских граждан миллионы

Гибнут в злой неволе и нужде.

За столом веселья мы не слышим

И не видим счастья от трудов,

От законов сталинских чуть дышим,

От засилья мерзкого жидов.

На квартире в Колмове Филистинский устроил что-то вроде музыкального салона для немецких офицеров. По вечерам гости слушали романсы в исполнении местной певицы, танцевали под патефон с медсестрами. Даже сам военный комендант Вайзе удостаивал его продолжительных бесед за бутылкой шнапса. Майор откровенно скучал, жаловался, что танки Готта уже на подходе к Москве, а он торчит в этом городишке вместо того, чтобы стяжать лавры скорой великой победы.

Теперь у Филистинского появились шансы заменить Пономарева на посту бургомистра, тем более что тот и сам явно тяготился этой хлопотной должностью. Оставалось только доказать немцам нелепость подозрений в том, что в его жилах течет еврейская кровь.

Но как?

И вдруг он вспомнил!

Высланный из Ленинграда в Новгород, Филистинский привез с собой целый чемодан книг своих любимых поэтов Серебряного века – Блока, Бальмонта, Гумилева, Ахматовой, Мандельштама. Книжного шкафа на квартире матери не было, и она посоветовала сыну заказать книжную этажерку столяру психбольницы Гринбергу, который в свободное время выполнял мелкие частные заказы.

Гринберг оказался одиноким пожилым мужчиной типичной семитской наружности. Его столярная мастерская располагалась в полуподвальном помещении одного из больничных корпусов. Тут же, за дощатой перегородкой, он соорудил себе уютную комнатушку, в которой спал и готовил себе пищу на керосинке.

Мастером Гринберг оказался отличным. Всего за пару дней он изготовил премиленькую этажерку, используя пустые катушки от ниток. Плату взял совсем небольшую, а потом угостил Филистинского ароматным чаем из местных трав. Говорил, что рад побеседовать с интеллигентным человеком, да и сам оказался интересным собеседником с чувством юмора и неиссякаемым запасом еврейских анекдотов.

От эвакуации Гринберг сначала отказывался, но когда в город стали доходить слухи о том, как немцы поступают с евреями, передумал. К этому времени поезда уже не ходили. Гринберг хотел уйти пешком, но с ним на нервной почве вдруг случился жесточайший приступ ишиаса, лишивший способности передвигаться самостоятельно.

7.

…Постучав в обитую клеенкой дверь и не дождавшись ответа, Филистинский заглянул