Голубь Святой Софии - Виктор Григорьевич Смирнов

сожрали. Знаешь, какая у них любимая забава? Угостят наших девок блюдом из «только что подстреленного зайца», а потом показывают им шкурку какой-нибудь несчастной Мурки с болтающейся головкой. Девки, зажав рты, бегут опрометью из избы, а эти покатываются со смеху.

Я тут недавно одному такому «идальго» по роже дал, – признался Гончаренко. – На моих глазах стал отнимать у махонькой девчушки картонную коробку. Бедная кроха плачет, не отдает, так он вырвал коробку, а когда увидел, что в ней только простенькие самодельные игрушки, выбросил их в грязь, а девчушке дал пинка сапогом. Тут уж я не вытерпел и такую ему звонкую оплеуху отвесил, что мое почтение! А немецкий офицер, к которому он побежал жаловаться, пообещал ему добавить еще, потому как им приказано не озлоблять по мелочам местное население.

– Ты бы осторожнее с ними, Костя, испанцы – народ мстительный, – покачал головой Ковалевский.

– И храбрость их петушиную тоже не признаю, – упрямо продолжал Гончаренко. – Мне больше по сердцу наше спокойное русское мужество. Помнишь, как мы в штыковые атаки ходили? Без единого выстрела, сомкнутым строем, со знаменами, под барабанный бой! Генерал Каппель – вот кто был настоящий герой! Красные у него жену взяли в заложницы, грозились расстрелять, если он не прекратит борьбу. Так Каппель им ответил, что его жена, как и он сам, считает высшей наградой умереть за Родину! А как его солдаты любили! Когда он погиб, мы потом целый месяц его гроб в обозе возили, чтобы враги не осквернили могилу.

Мужественное, красивое лицо Гончаренко потеплело.

– Да, жалко Каппеля и всех наших погибших жалко, – вздохнул Ковалевский. – Но ты знаешь, Костя, никогда не думал, что такое скажу, мне теперь и красных жаль. Среди них ведь тоже было немало смелых ребят.

– Ты прав, много русского народу попортили и с той и с другой стороны, – согласился Гончаренко. – Кто в земле лежит, кто, как мы, по свету скитается. Представляешь, меня однажды в Париже на такси русский генерал вез. Настоящий боевой генерал, георгиевский кавалер, в Брусиловском прорыве участвовал, а пришлось стать таксистом, чтобы с голоду не подохнуть!

Оба надолго замолчали, глядя на огонь.

– Ты никогда не задумывался, Костя, что мы тут делаем? – вдруг спросил Ковалевский. – Я ведь себе представлял все совсем по-другому. Мы-то воображали, что крестьяне должны быть либо озверелыми большевиками, либо великомучениками, а бабы и девки пребывать в свальном грехе. А тут люди как люди. Хитрят, конечно, норовят надуть, но это и понятно: они ведь видят в нас иностранцев, врагов. Нам говорили, что здесь под страхом расстрела запрещено молиться, а тут, смотрю, в каждом деревенском доме висят образа, горят лампады, мужики и бабы молятся перед сном. Старый семейный уклад не пострадал. Дерзкого поведения детей в отношении родителей тоже не замечал. И у всех один разговор: когда кончится война, мы будем работать! Здесь прямо какой-то культ работы, словно это радость, а не божье наказание. Конечно, советский режим мне глубоко чужд, но народ русский и особенно русская женщина, пройдя страдания, сохранили чистоту души. Нет, Костя, я захлебываюсь Россией!

Снова надолго замолчали.

– Знаешь, Володя, а я ведь тут влюбился, – вдруг признался Гончаренко.

– Вот те на! И кто же она?

– Жемчужина.

– Ну кто бы сомневался! – рассмеялся Ковалевский.

– Да нет, ты не понял, это ее фамилия Жемчужина. Зовут Ольга. Предки ее занимались жемчужным промыслом. Оказывается, раньше в здешних речках жемчуг добывали!

– И чем занимается твоя избранница?

– Она врач в здешней психиатрической больнице. На Рождество решили пожениться.

– Но ведь нам запрещены браки с местными!

– Ничего, мы что-нибудь придумаем.

Глаза Гончаренко затуманились.

– Никогда бы не подумал, что свою судьбу здесь встречу. Ради этого стоило вернуться в Россию!

Их разговор прервал явно подвыпивший испанец, который громко затянул «Рождественскую песню»:

– Риу-риу-чи-у, распевайте громко! Радуйтесь! Господь овечку спас от волков!

– И этот воет как пес на луну, – поморщился Ковалевский. – Спой лучше ты, Костя. Ты ведь, помнится, с цыганским ансамблем по Европе гастролировал.

– Было дело, пел и плясал по кабакам на потеху праздной публики, – усмехнулся Гончаренко.

– Эй, кабальеро! – крикнул он в темноту, переходя на испанский. – Одолжи мне твою гитару!

Вместе с обладателем гитары к костру подсели несколько солдат.

Сильный баритон певца поднялся над руинами монастыря и понесся туда, где в вечерней мгле тускло светились огни ближней деревни.

Степь да степь кругом,

Путь далек лежит.

Здесь, в степи глухой,

Замерзал ямщик…

Восхищенные слушатели просили еще, и Гончаренко пел испанские баллады, цыганские романсы, русские народные песни. Ему подпевали, аплодировали, кричали: «Браво, руссо!»

Импровизированный концерт прервал молодой офицер, объявивший отбой, и солдаты нехотя поднялись.

– Позвольте представиться, сеньоры, лейтенант Мариано Полонио, – козырнул офицер. Он был совсем молод, а своей изящной статью походил на танцора фламенко.

– Вы чудесно пели, особенно испанские песни, – сказал он, наливая Ковалевскому густое красное вино из своей фляги. – Я словно побывал на родине, по которой очень тоскую. Сам я родом из Толедо, это самый красивый город на свете, и он снится мне каждую ночь.

– Но если ты так тоскуешь по своей Испании, то за каким дьяволом тебя понесло в эту Богом забытую Россию? – грубовато пошутил Ковалевский.

– Костя! – укоризненно шепнул Ковалевский.

Но испанец не обиделся.

– Я тоже задаю себе этот вопрос, – засмеялся он. – На самом деле все просто. Я солдат, и ничего другого делать не умею. К тому же у меня дома осталась мать, у которой нет даже маленькой пенсии. Перед отправкой мне выдали аванс в тысячу песет, этих денег ей должно хватить на первое время, а потом, когда эта чужая война закончится, я вернусь домой.

– Как вы сказали? – переспросил Ковалевский. – Чужая война?

– Si, guerra alienigena, – повторил лейтенант. – Конечно, она для нас чужая. Вы, русские, должны сами разбираться между собой, так же как мы, испанцы, должны перестать убивать друг друга.

– А вы не боитесь остаться здесь навсегда?

– Мы в Испании привыкли к смертям за время Гражданской войны. Моего отца республиканцы повесили на площади за то, что он был деревенским алькальдом. Так что смерти я не очень боюсь, вот только не хотелось бы лежать в этой холодной русской земле. Поэтому я пообещал матери, что вернусь к ней живым или мертвым.

Лейтенант вздохнул, но тотчас снова принял бодрый вид.

– А теперь позвольте откланяться. Мне нужно проверить караулы, боюсь, что мои ребята либо дрыхнут на посту, либо пошли в соседнюю деревню в надежде что-нибудь стибрить. Адиос, сеньоры!

– Славный парень, –