Голубь Святой Софии - Виктор Григорьевич Смирнов

в столярную мастерскую. Здесь пахло стружками, клеем и скипидаром. В углу стоял прислоненный к стене недоделанный гроб. Гринберг лежал на топчане, застеленном больничным одеялом. При виде вошедшего он тревожно приподнялся, но, узнав Филистинского, облегченно вздохнул:

– Ах, это вы, Боря! Спасибо, что навестили. Лежу тут как полено, ни сесть, ни встать. Спасибо, медсестрички поесть приносят, а то бы уже околел от голода. Рассказывайте, что там творится? Говорят, евреев хватают прямо на улице, а доносчикам дают по два кило сахара. Ужас! Скоро здесь наших совсем не останется!

«Наших»! И этот считает меня евреем, зло подумал Филистинский.

– Хотите подышать свежим воздухом? – предложил он.

– Конечно, хочу, – вздохнул Гринберг. – Но вы же видите, я не могу и шагу ступить!

– Ничего, мы что-нибудь придумаем, – весело сказал Филистинский – Я скоро!

Вернулся он через полчаса с инвалидной коляской. Пошутил:

– Взял авто напрокат.

Усадив Гринберга в коляску и укутав его одеялом, повез в больничный парк. Стояли последние дни сентября. Солнце уже зашло. Накрапывал мелкий дождик. Старые липы роняли желтую листву, усыпавшую давно нечищенные дорожки. Стая ворон плавно, словно вальсируя, кружилась над церковью Успения Богородицы, в которой разместился штаб немецкой дивизии. Навстречу попадались пациенты в телогрейках, надетых поверх больничных халатов. Вдали холодной синевой отсвечивал Волхов.

Гринберг с наслаждением вдыхал ядреный осенний воздух.

– Ах, какая красота! Левитан, ну чистый Левитан! – бормотал он. – Вы даже не представляете, Боря, как я вам благодарен.

Когда миновали больничные ворота, Гринберг забеспокоился. Потом тихо спросил:

– Боря, куда вы меня везете?

Не получив ответа, все понял сам и заплакал беззвучными стариковскими слезами.

…Вечером Филистинский вручил матери полотняный мешочек с двумя килограммами сахарного песка.

– Откуда такое богатство? – удивилась мать.

И тут до нее дошло.

– Гринберг? – ахнула Лидия Андреевна, с ужасом глядя на сына, словно увидев его впервые. Не дождавшись ответа, молча взяла мешочек и высыпала сахар в помойное ведро.

Глава 2

«Голубая дивизия»

1.

4 октября 1941 года в полуразрушенный Новгород длинной, от самого горизонта, змеей медленно втянулась испанская «Голубая дивизия». Получившая свое название по цвету форменных рубашек 250-я пехотная дивизия вермахта была сформирована из испанских добровольцев как ответ на участие СССР в Гражданской войне в Испании.

Для генерала Франко открывалась возможность уклониться от прямого вступления Испании в войну, к чему его настойчиво призывал Гитлер. Хитрый каудильо решил придерживаться «вооруженного нейтралитета», за что разгневанный фюрер в узком кругу обозвал Франко «подлым жидом» с намеком на его еврейские корни.

С первых же дней вербовочные пункты стали осаждать тысячи добровольцев. Кроме идейных борцов с коммунизмом в длинных очередях стояли крестьяне и безработные, которые надеялись помочь своим семьям в разоренной войной Испании. Молодежь соблазнялась красивой военной формой и ореолом будущей славы, фалангисты рассчитывали сделать партийную карьеру.

Для солдат-срочников основной приманкой было сокращение срока военной службы с двух лет до шести месяцев. Были тут даже бывшие республиканцы, которые надеялись в первом же бою перейти на сторону Красной армии. Все претенденты проходили строгий отбор, но предпочтение отдавалось солдатам регулярных войск, ветеранам Гражданской войны и членам фалангистской партии. Командующим дивизией был назначен генерал Агустин Муньос Грандес.

Рвались в драку и русские эмигранты-белогвардейцы, обосновавшиеся в Испании. Эти боевые скитальцы, выжившие в пекле Гражданской войны, теперь мечтали вернуться на родину победителями. Испанцы были бы рады заполучить в свои ряды этих опытных вояк, но воспротивилась Германия. Немецкий посол прямо объяснил генералу Франко, что Берлину нужны новые территории на востоке, а не «великая Россия без коммунистов и евреев», какой она виделась русским изгнанникам, и только благодаря острой потребности в переводчиках испанцам удалось в обход немецких запретов принять на службу полтора десятка русских белоэмигрантов.

Добровольцам устроили пышные проводы. Они гордо маршировали по улицам Мадрида под звуки оркестра, распевая фалангистский гимн «Cara al Sol» («Лицом к солнцу»). В колоннах колыхались плакаты с надписями «Да умрет Россия!», «Конец коммунизму!», «Ведите нас на Москву!». В грядущей победе никто не сомневался, волновались только, что не успеют поучаствовать в сражениях и заполучить богатые трофеи.

Дивизия состояла из трех пехотных и одного артиллерийского полка общей численностью 18 693 солдат и офицеров. Из добровольцев-летчиков была сформирована «Голубая эскадрилья», летавшая на немецких «хейнкелях».

В австрийском учебном лагере Граффенверве испанцы получили серую полевую форму вермахта с эмблемой Испании на правом рукаве и приняли присягу на верность Гитлеру в борьбе против коммунизма. Воинские звания и устав остались испанские, солдатам также было разрешено выпускать поверх кителя воротник синей фалангистской рубахи.

После пятинедельной военной подготовки «Голубая дивизия» была переброшена по железной дороге в Польшу, а оттуда пешим маршем отправлена к месту дислокации на левом берегу реки Волхов. Командование вермахта не очень высоко оценивало боевые качества испанских добровольцев, поэтому для них был выбран этот сравнительно спокойный участок фронта в составе группы армий «Север».

По пути следования дивизии то и дело звучала команда «принять вправо!», чтобы пропустить колонны грузовиков с немецкими солдатами, насмешливо взирающими на шагающих в пыли испанских союзников, для которых у вермахта не нашлось транспорта.

2.

Девятисоткилометровый пеший переход сильно поубавил боевой пыл испанцев. Запыленные, заросшие черной щетиной, низкорослые солдаты выглядели изможденными. У многих на стертых до кровавых мозолей ногах красовались тапки на веревочной подошве, а форменные брюки были заправлены в носки, у многих за спиной висела гитара. Тощие лошади из последних сил влачили повозки со снаряжением.

…Но уже на следующий день испанцев было не узнать, а сам Новгород стал напоминать фиесту. По улицам разгуливали ватаги подвыпивших добровольцев, звенели гитары, раздавался веселый гомон, из рук в руки переходили фляги с вином, встречи земляков сопровождались объятиями и традиционным «похлопыванием по почкам». Вид русских женщин приводил испанцев в бурный восторг. Слышались возгласы: «Кариньо! Ми ангел! Ми карамелито! („Дорогая, мой ангел, моя карамелька!“» – исп.)

Рослые, светловолосые, подтянутые немцы насмешливо взирали на это пестрое воинство, больше похожее на странствующих цыган. К вечеру начались первые стычки. Вспыльчивым гидальго не понравились немецкие шуточки, мол, не мешают ли вам гитары стрелять, а винтовки играть? Оливковые лица искажались гневом, а руки тянулись к ножам-«навахам». То тут то там вспыхивали перебранки, перераставшие в драки, которые приходилось разнимать патрулям.

Военный комендант Новгорода майор Вайзе каждый день получал новые жалобы на бесчинства испанцев, у которых к тому же открылась патологическая страсть к воровству. Воровали все и у всех: у местных жителей, у немцев, у своих однополчан, причем пойманные на воровстве ничуть не смущались, считая умыкание чужого