Суворовец Воевода. Боец республики - Николай Федорович Иванов

– Зачем? – вылетел у Артёма, наверное, самый глупый, но и одновременно самый естественный вопрос. Зачем хоронить крёстного, если он воюет?

– Так убило твоего крёстного, Артёмушка, – баба Клава опустилась на табурет, потому что если силы и покидают русских женщин, то через ноги. И слёзы у них никогда выплаканными не бывают, не вычерпываются они за всю жизнь, как и вода из родника. И безошибочно найденный под фартуком платочек у них тоже в первую очередь для слёз.

Вслепую похлопала ладошкой по диванчику рядом: садись, милый. Всё уже свершилось, изменить ничего нельзя, остаётся только жить и поминать.

– Нету больше Степана. И-и, сколько же он мне помогал. Всему люду помогал в этой жизни. Вот, тоже его рукоделие, – кивнула на скалку, застывшую на раскатанном тесте. Сама же объяснила порядок на грешной земле: – Плохую лошадь вор не украдёт, так и на небо сначала лучших забирают. А что же ты не успел приехать? Мы ж телеграмму тебе отбили сразу, без задержки.

– А кто… его? – этот вопрос для Артёма стал важнее неполученной телеграммы.

– Осподи, кто-кто… Кто у нас посереди дня может безнаказанно убивать людей, кроме бандеровцев? Дуркуют в Киеве, а всему миру жизни нету. С этой войной и кладбище уже больше посёлка стало. И управы же не найдётся на этих обезумевших скакунов, и в ад никак не отправятся…

– Там просто все котлы заняты, баб Клава. Очередь, – прошептал Артём. Кто-то говорил эти слова на «Тэшке», может, сам крёстный. А как он бежал за поездом, словно чувствовал, что видятся в последний раз! Ладонь оставил на пыльном вагонном стекле. Может, сохранился отпечаток? Он бы срисовал его или сфотографировал. Или хотя бы просто приложился к нему. Только ведь дожди были, потом снега. Что не сделал вовремя, потом становится локтем, который не укусить… – А как всё случилось?

– Под обстрел попал.

– Это не в воскресенье, часом? – замер Артём. Неужели у «Айдара» нашлись новые картавые миномётчики? – Не в шесть вечера?

– Неее. Про те «Васильки» мы уже забыли, внучек. Как отрезало, – поняла, о чём допытывался родственник. – Это тяжёлыми снарядами, не минами, – проявила военные знания, словно училась минимум в 11 классе суворовского. – Там на блок-посту сначала двоих убило. Степан, говорят, мог остаться живой, да только за собачкой выбежал, за Шнурком твоим. Тот метался по окопам-траншеям, а сверху снаряды. Не всё, что с небес, в благость. А Степан, добрая божья душа, и прикрыл собачонку собой. Вот как бывает…

Всё сошлось для того, чтобы Артёму завалиться на диван и завыть. Руки отбрасывали все, что попадалось. И даже когда зазвенела разбитая чашка, баба Клава лишь удерживала ему плечи и успокаивала: «Ш-ш-ш-ш, ш-ш-ш-ш-ш-ш».

Не успокоился, просто иссякли силы надрываться.

– Мы сходим на его могилочку, прямо сейчас и сходим, – примиряла парня с действительностью. – Сначала перехватишь горяченького, как раз утром борща сварила. Городским нечем угостить. Вчерась в магазин сходила, да только с выдумок всё купила, без бумажки, то есть ничего толкового. А урожай гаденький был этой осенью, хорошо, военные навезли всяко-разного, я помогала Нинке накрывать столы. И-и, как она убивалась. Да все убивались, у каждого слово доброе нашлось по Степану. А нам вообще не чужой, в кумовьях был. Погодь, приберусь.

Сгребла со скатерти в ладошку муку, отодвинула тесто, освобождая место для тарелки и хлеба. Ногой задвинула под стол разбитую чашку – не до тебя. Кастрюлю с борщом поставила на газовую плиту – печь холодная, ещё не те морозы за трубой, чтобы тратить уголь. Ничего не изменилось за время отсутствия Артёма, если не считать гибели крёстного. И в его смерти нет других виноватых, кроме него. Он не сдал карту пана майора…

– Ты куда? – осадила его баба Клава. – Сядь.

– Домой. Дай ключ.

Соседка с подозрением оглядела его, но поверила своему чутью, а не чистым помыслам родственника.

– Успеешь, ешь сначала.

Всучила ложку, ломоть хлеба. Артём, не разбирая вкуса, упёрся в еду, пока на дне тарелки не показались забавные медвежата. Кажется, это была его детская миска, после гибели мамки Артём дозволил соседке взять из дома всё, не нужное ему. Баба Клава же чистый Плюшкин, никакой вещи не даёт пропасть без второй жизни. Крёстному бы её. И мамке, конечно…

Толчёная картошка не заметила своего земного пребывания в ещё меньшие сроки, чем борщ. Остановился перед компотом, вспомнив о собственных гостинцах. Протянул подарки родственнице. Та заплакала, уж не зная теперь, от бедняжьего голодного вида Артёма или его трогательного внимания к себе.

Согревшемуся, утолившему голод Артёму и хотелось, и страшилось остаться одному. Кто угодно может говорить о случайности гибели крёстного, только не он. «Тяжёлыми» стреляет артиллерия. А напротив «Тэшки» стоит лишь полк пана майора. Он, Артём Воевода, единственный знал о его точном расположении. И не доложил! Предотвратить обстрел, конечно, никто не в силах, но послать «ответку» по точным координатам могли практически мгновенно. А он хотел отделаться спичками с царями. Потому пойдёт на могилу крёстного, только когда отомстит. Пока не знает, как это сделать. Но точно доберётся до знакомых позиций, ещё раз уточнит их и… Дальше разберётся. Но ему прощения нет.

Родной дом обжёг стылостью, но даже она не могла перебить дух затхлости и плесени отсыревших вещей. Обойти каждый угол, потрогать каждый предмет, как мечталось в автобусе, – про это теперь даже не думалось.

Не раздеваясь, уселся на диван, потом повалился на него, заскулил. Жизнь, ещё вчера обустроенная в суворовском до последней минуты в распорядке дня, до последней килокалории в еде, до последнего стежка нитки в одежде, – оборвалась. Родные стены, за которыми надеялся укрыться, переждать житейскую непогоду, разрушены. Плакалось не только по крёстному – последнему наиболее родному и близкому человеку на белом свете. Плакал и по себе, совершенно одинокому в окоченевшем родительском доме. Он не знал, с чего начинать новую жизнь. Даже простое незримое присутствие дяди Степана подразумевало надёжную защиту при любых неприятностях. И неважно, поругались они или нет. Это было их личное дело.

– Пошли ко мне, внучек, – баба Клава неслышно сидела рядом. Когда вошла? – Тут стыло, хатку не успеем прогреть.

Никуда он не пойдёт! Уголь есть, мамка без запасов не жила. Печь протопит.

– Побудешь в тепле, а с утра и решим, что делать.

Он уже знает.

– Ещё никого оттуда слезами не вернули.

Он не возвращает, хотя плакал бы день и ночь, не переставая, всю жизнь, лишь бы подобное могло случиться. Но сделает всё, чтобы возгорела в прямом и