На Херсонском направлении - Владимир Георгиевич Нестеренко

– Обижаете, товарищ лейтенант, никогда не прятался за спины товарищей.

– Верю, жду приказ о формировании расчёта. Беру вас своим заместителем. Придумайте позывной.

– Легко, скажем, «Охотник».

– Слишком распространённый, начштаба забракует.

– Ладно, «Канюк», птица такая есть. Огромные крылья имеет, любит парить над степью. Вот и я буду парить над вражескими позициями. Передавать разведку.

– Годится.

– Товарищ лейтенант, вас начальник штаба требует, – раздался голос связиста.

– Что я говорил, – расплылся в довольной улыбке Гладышев. – Будь готов следовать за мной, старший сержант. Это о новом расчёте операторов беспилотников!

– Есть, товарищ лейтенант, быть готовым! – бодро ответил Егорычев и подумал, скривив губы: «Вряд ли с новым назначением отпустят в Херсон. Встреча со Сладой отменяется».

10

Старейшее на Херсонщине село Никольское упиралось в лиман при впадении Ингульца в Днепр, и хотя воды притока, не всегда чистые от промышленных сбросов в верховье, особенно от Криворожского железорудного бассейна, здесь смешиваясь с днепровскими, давали гнездовья лебедям и гусям, турпанам и кряквам, а также хорошие нагулы различной рыбы. Преобладали щука и мясистый горбатый карп. Здесь промышляли как рыбоводческие бригады, так и любители, заплывая в уловистые места на моторных лодках. Теперь лиман пустовал, над ним то и дело проносились со скрипучим и щемящим сердце звуком снаряды с той и другой стороны, грозя расплескать вековую чашу наслаждения и заполнить её горем и слезами. Какая уж тут рыбалка.

После повторного напоминания об эвакуации первое объявление состоялось почти сразу после прошедшего референдума, никольские мужики и бабы, одетые по-осеннему в легкие куртки с капюшонами, в шапочки, в брюках, преимущественно в сапогах, собрались в сельскую общину на сход по страшному вопросу. Они не могли спокойно сидеть на стульях, то и дело вскакивали, да попросту стояли на ногах, готовые в секунду покинуть дом и разбежаться, схорониться, а не быть заваленными от удара в дом проклятых нацистских «катюш», как это случилось в клубе на собрании молодежи. Это когда-то желанное слово «катюши» теперь испоганено украинцами, вызывало ненависть. Себя никольские жители таковыми не считали, говорили лишь на русском языке, нажимая на некоторые согласные, что было характерно для всех, кто сидел на левобережье Ингульца.

Собрали крестьян в конторе депутат сельской администрации, председатель ушёл в ополчение, и молодой офицер с двумя звездочками на погонах лейтенант Красилин, хмурый и озабоченный предстоящим разговором. Они-то и говорили об эвакуации, обещая помощь на переправе через Днепр, до которой надо добраться своим ходом с документами, деньгами и вещами. Лучше всего на легковых машинах для удобства и скорости пробега по понтонному мосту.

– Слышали, что вы уходите, а как же мы? – говорила за всех самая бойкая дородная Валентина, бригадир овощеводов. – Фашисты нас не пощадят, как уничтожали жителей во время Отечественной войны немцы, так же и нас, тех кто не желает щокать. Я первая попаду, поскольку не могу терпеть их уродливую мову.

– Мы вернёмся, но сейчас военная обстановка вынуждает, – неловко оправдывался военный, пряча совестливые светлые глаза, потирая рукой скулы. По невеселым и взволнованным насупленным и нервным лицам, нахохлившимся фигурам, словно сидящие на ветке напуганные птицы, готовые немедленно сорваться и улететь, – он видел, что люди не получают удовлетворения от такой меры. Они борются со своим нежеланием отступа и страдают, прикидывая в будущем житейские трудности во всем: в устройстве на работу, с жильем, с питанием, потерей того благополучия, какое было прежде, с учебой детей, медицинской помощи старикам, да и тем, у кого не ахти какое здоровье. Все пожитки, накопленные годами, дом в походную повозку не втолкаешь, и будешь нищенствовать, правда, зато живой и без надругательства и унижения со стороны злобных бандеровцев, которые уж отличились своими расправами в других местах, и молва разнесла эти расправы на крыльях горластых буревестников, предвещая кровавый ураган.

– Моя бабушка рассказывала нам, когда красноармейцы уходили, тоже так говорили, – прижимая к слезящимся глазам уголок косынки, крепкими загрубелыми пальцами, на которых остались блёклые следы маникюра, – сказала средних лет полная, с печальными глазами, остроносая дама, одетая в легкую куртку с капюшоном. – Солдаты вернулись, но в селе никого не осталось. Мою бабушку девчонкой угнали в Германию, как и остальных подростков и девчат, в рабство. Стариков, чтобы не кормить, расстреляли. Это же зверье в облике человеческом. С краснодонцами что сделали! Мы всё это знаем и помним. Вот откуда 27 миллионов смертей страна понесла. Как же вы готовились к боям, коль решились вернуть нас в российское лоно? Недомыслили, обманулись, повторив ошибки прошлого?

– Не повторяем ошибок, в стране идёт мобилизация резервистов, – сказал офицер неуверенно, блестя воспаленными глазами, облизывая сухие, потрескавшиеся от ветра губы. – У вас есть возможность уйти и сохранить жизни. Потом вернуться к своим очагам.

– Легко сказать – трудно сделать. Как же так случилось, что при царе мы к России относились, а при коммунистах к Киеву приписали? – раздался нервный громкий голос с задов собрания, принадлежавший пожилому человеку.

– История – та же спираль: то Петлюра нас грабил, то Махно, то германец лавиной попёр, то красногвардейцы Троцкого. И каждый: дай-дай-дай! Когда же отдавать нам кто-то станет, когда же получим за свой труд сполна? – зло зазвучал крепкий голос мужика в годах с казацкими усами. – Надеялись на народную советскую власть, но она не устояла против предательства верхушки. Я смолоду жито сеял на этих благодатных землях, как и мои предки. И сейчас не бросил. Всю технику имею для хлебов. С бабой, с сыновьями золото тоннами берём с делян. И всё теперь бросать? Хлебушек любая власть любит.

– Не обольщайся, Иван Савельевич, не обольщайся. Не пощадят, перво-наперво спросят: за что голосовал на референдуме, кому урожай продал? – сурово, как бы безапелляционно заявила Валентина. – Спросят: кому теперь твои сыновья служат?

С улицы через окна залетели всегда пугающие людей снарядные звуки, громче обычного, угрожающие, леденящие кровь в жилах. Люди притихли, втянули головы в плечи, словно эти невинные движения спасут от удара, готовые прыснуть из конторы с криками проклятья. Удержались. Едва эти звуки стихли, донеслись с юга глухие тяжёлые удары, сотрясающие землю. Знали: с нашей стороны полетят ответные залпы.

– Земляки, я вижу, никто не желает прогибаться перед нацистами, а прогнувшегося можно считать сдавшимся. Не мешкая, уходите! Прямо сейчас собирайтесь. Я ухожу тоже. Желаю удачи, сход закрываю, – подвела черту под дебаты Валентина.

Хлебороб Иван Савельевич шёл из конторы к своему джипу, чтобы уехать на родовую заимку с тяжёлыми мыслями:

«Валентине проще кинуть дом, ей он от советской власти достался,