Часовой памяти - Коллектив авторов

Наши автобусы стояли рядышком… Еще раз обняла парня, и показалось мне, что я обнимаю своего сына-солдата.

Спасибо Богу за то, что дороги матерей пересекаются с дорогами сыновей под солнцем жизни. «Чужих сыновей не бывает… Чужих сыновей не бывает…», – дала я волю слезам в маршрутке. В салоне никого не было, кроме меня. Люди без дела теперь не ездят…

Никто не мешал плакать и крестить встречающиеся от Нового Оскола до Белгорода военные автомобили, огромные грузовые и легковые с символикой СВО, мощные тралы с бронетехникой.

Моим заплаканным глазам и глазам сыновей, едущих на войну, открывалась божественная красота Белгородской земли.

Седые виски меловых косогоров венчают зелёные короны посадок, перелесков и садов… Придорожное море трав – в разноцветных веснушках цветов. Роскошные шатры белых акаций, глядя на которые и вдыхая витающий над горячей лентой асфальта их неземной аромат, наводили на мысль, что вся эта красота и есть рай!

Но разве в раю плачут?

Сергей Котькало[37]

Исход

…плакала девочка. Каждый, проходивший мимо нее по перрону, невольно затормаживал блуждающий в ожидании отправления поезда взгляд и думал на ее счет различного рода предположения. Она, в свою очередь, заброшенно и отрешенно оперлась плечом на фонарный столб, слегка наклонив полную пышных льняных волос головку, тихонько плакала, но ни в коей мере не всхлипывала, а натурально и правильно лила слезы из больших карих глаз на белые щеки, вздрагивала крохотным телом, что исподволь отдавалось в хорошо на ней лежавшем траурном платье из панбархата, сшитом по заказу и у довольно приличного портного, коих в наше время трудно сыскать. Кстати, платье, хотя и сидело на девочке хорошо, все ж заметно отдавало старинностью покроя, отчего можно предположить, что сшито оно не в наше праздное и болезное время, а прежде и кому-то иному, от кого она могла получить наследство.

Так вот, девочка стояла на мокром от слез и дождя перроне и плакала. Мимо неё проходили навьюченные грузами пассажиры, дежурные службы пути, провожающие торговки. Машинист дал сигнал отправления. Движение пассажиров еще пуще занервничало, и, когда состав мало-помалу стал отваливать, сникло. Затем и вовсе исчезло, и осталась одиноко плакать лишь она – девочка…

Хоть и не воюй

Век живи и век учись. Вот возьми, к примеру, нашего отца Гавриила – какое от него утешение? Черствый, надменный, бездушный… Хоронил в канун сочельника нашего Гришу-разведчика – так торопливо и неразборчиво читал литию, бубнил, можно сказать, скороговоркою, украдкой, будто чужого, нехристя какого-то крестил потухшим кадилом… Копателей подталкивал, чтобы поспешали сунуть гроб в могилу. Так задел больно, ну прямо шилом под лопатку…

– Что ж вы, ваше преподобие, так это нечеловечно, словно собаку отпеваете бойца нашего, – не сдержался было я, – совсем юного разведчика, что жизнь положил за вас…

– А я его жизни не просил, – скоро так отрезал, – это был его личный выбор! Мне и без войны неплохо жилось…

– Как же вы так смеете говорить, да еще и священник, какой же вы нам пример подаете…

– Ничего я вам не подаю… Моё дело служить Богу, а вы тут в канун сочельника хоронить вздумали, да еще и возмущаетесь, голос на попа возвышаете, а я лицо духовного звания… Молчи! – крикнул, словно ворон каркнул, и так кадилом мне прямо в глаз, – не то и отпевать тебя не стану! – и пошел прочь, а я стою над открытою могилкой Гриши с окровавленной рожей, слезы по щекам текут и пули над нами с той стороны летят, свистят, того и гляди, сейчас прямо, к Грише и укладут, а он, поп наш, не отпоет ведь…

Вот, пойди и подумай, за кого жизнь свою отдавать, да и нужна она ли ему? – Беда, право дело, хоть и не воюй!

Письмо

Еще пишу вам, что без причины вы плакали в канун сочельника, потому что к ночи прилетели Ангелы, посланные на защиту Желобка. Лица мы их не видели, да и нечем было глядеть, потому как та сторона поливала нас беспрерывно огнём малого и большого калибра, смешав наши позиции с землей так, что невозможно было уже представить чего живого. Но ближе к полуночи все стихло, небо разверзлость и оттуда прямо на нас полетели белые, сияющие неземным светом Ангелы, полилась с небес песнь «Свете тихий…» таким дивным распевом, что невольно мы ожили, встрепенулись из грязи, вдыхая благостный аромат ладана, прежде незнаемый, а с неба посыпались неспешные крупные хлопья снега…

Нет, вы не думайте, что то было видение от страха. Нет, я почувствовал в тот миг, что нас ожидает что-то небывалое, и решил наспех подать вам, мои дорогие, весточку. Прощайте, милые, родные мне люди, на войне всё случается быстро и навсегда. Некогда тут расписываться. Вчера схоронили Гришку-разведчика, а сколько сегодня рядом со мной, в соседнем окопе осталось – Бог ведает. Вы не горюйте и помните, я песнь Ангелов слышал, – чего и вам желаю.

Юродивый

Белым январским утром, в канун сочельника, мы неспешно проходили от Поклонного креста к поселку Спартак, что вблизи разбитого войною Донецкого аэропорта. От первых, с заколоченными фанерой окнами домов навстречу нам не бежал, а прямо летел худой и длинный, словно жердь, босоногий, в одном исподнем, без шапки, белый как лунь с посохом в руке, но не старик, а прямо-таки юноша. Исподволь мы настроились на дурные вести, как он уже перед нами стал будто вкопанный, ясно так, синеоко окинул нас взором, поклонился земно и, ничего не сказав, помчался в сторону креста, что воздвигли в память жертв войны 2014 года.

Нет, мы не опешили. Мы, напротив, воспряли духом, что есть еще на Руси странники-богомольцы, что они, как и в старину, по-прежнему голые и босые облетают её с молитвою.

Уже у домов, встретил нас вышедший из мастерской давний наш знакомец:

– Витьку-дурачка видели? – спрашивает.

– Блаженного встретили, – не сговариваясь, ответили мы в один голос.

– И то правда, – согласился знакомец. – Он нас от каждого снаряда уводил…

Странница

У привокзальных ворот, на приступках, сидела попрошайка, в лохмотьях, в рваных мужских ботинках без шнурков на босу ногу, но повязана павловопосадским бирюзовым платком с огурцами, что, собственно, и вышибало из прохожих всякое сочувствие к ней. Может, и я прошел бы мимо, обыкновенно не смотрящий на попрошаек, а просто подававший милостыньку, если было что, а тут все же посмотрел в её сторону.

В глазах её не было ни света, ни цвета, но была какая-то вековечная усталость…

Виновато подал ей купюру.

– Помоги тебе Господь, – глядя себе под ноги, сказала она.

– Откуда вы? – спросил её зачем-то. – Давно ли странствуете?

Плечики её под павловским платком вздрогнули, взрывно вскинула на меня глаза:

– Откуда вы знаете, что я давно странствую? – неподдельно изумилась она. – Четыре